Вкус терпкого отчаяния

В дверь стучат. Тихо, ненавязчиво, но Шото просыпается. Голова болит, просто раскалывается на две части. Это уже входит в привычку — чувствовать недомогание. По рассказу Изуку и Айзавы, когда он был в реанимации, один талантливый врач смог залечить ему огромную рану на затылке благодаря своей причуде. Тодороки не один раз хотел увидеть этого человека, поблагодарить, но сначала врач был занят, а потом уже и вовсе отказался от своего пациента. Почему? Потому что сказал, что Тодороки Шото полностью здоров и травматолог ему больше не нужен. Все кости сращены, никаких сильных повреждений нет. Виола лишь подтвердила слова врача. Всё лицо жгло. Который час? Сейчас день или ночь? Сложно понять спросонья. Он проводит пальцами по своему шраму, который стал ещё черствее и, наверняка, уродливее. Второй рукой он касается лба, кажется, что он полностью зажил. Другой врач смог ему подлатать кожу, вернуть хотя бы покров в норму; жаль, что раньше такой техники никто не знал, а старый шрам на глазу лечить уже было поздно. — Тодороки, — он узнает голос Мидории. — Можно войти? — Да. — Представляешь, скоро наш класс поедет в летний лагерь, — зеленоволосый начал говорить с порога. Это было на него совершенно не похоже. Шото поднялся и снова сел: от резкого подъёма закружилась голова, и его качнуло. Раньше когда ему что-то не нравилось, то он щурился, сейчас же в этом не было смысла, но по привычке пришлось прикрыть глаза. — Что-то не так? Он слышал, как Мидория затаил дыхание. Он потирал руки? Было непонятно, совсем непонятно. — Изуку? — А? Всё хорошо, — хотелось в это верить. — Ты давно был на улице? Сегодня замечательная погода. Знаешь, я могу поговорить с врачом, и мы могли бы выйти в сад. Что думаешь? Шото не нравилась эта затея, но Мидория просто пылал оптимизмом. Тодороки был готов поспорить и расписаться кровью, что на лице его знакомого сияет улыбка. Зачем? Он всё равно её не увидит. Зачем тратить столько эмоций на него? Пришлось кивнуть в знак согласия. Изуку хлопнул в ладоши, что-то пробормотал и исчез за дверью. Нужно было действовать, пока никто не пришел. Шото схватился за кованые прутья койки и, собрав все силы, поднялся на ноги. Он боялся подниматься без опоры, потому что в последний раз чуть не сломал себе ногу, когда хотел дойти до окна. Невероятная слабость охватила его мышцы, когда-то он даже представить себе такого не мог. Насколько он ничтожен, насколько он жалок? Почему всё так произошло и по иронии судьбы один из самых перспективных героев сейчас находится тут? Боится сделать даже один неверный шаг и провалиться в пустоту? Он задавал себе этот вопрос постоянно, но ни разу не нашел на него подходящего ответа. Так получилось. Плитка под его ногами была холодная, даже через небольшой прикроватный коврик чувствовался студёный пол. Он сделал шаг и оторвался от койки, но левую ногу тут же пронзила боль. Пришлось сжать зубы, чтобы не закричать от неожиданности, потому что земля ушла из-под ног — и он впечатался боком в стул, который находился неподалеку. «Наверное, Мидория снова будет недоволен, и придется слушать лекции от надоедливой медсестры».

***

Они сидели на небольшой лавочке, со всех сторон его окружали звуки. Так много звуков. Шото не двигался, потому что внимательно прислушивался к миру, который постоянно спешил. Если раньше этого было незаметно, то сейчас раздраженный гудок машины, крики прохожих, звоночки велосипедов просто не могли остаться незамеченными. Мидория стоял рядом с ним, Тодороки чувствовал, что его сверлят взглядом. — Шото, все хорошо? — Ты о чем? — Ну как бы ты ещё слаб. — Если ты о моем боке, то все нормально. Мне не больно, — дышать было тяжело, рёбра словно впивались во внутренние органы. — Не стоит об этом думать, у меня всё просто замечательно, — все понимали, как это наигранно звучит. Тодороки рванулся вперёд, понимая, что испуганный таким порывом Изуку делает шаг назад. — Ты чего? Врач сказал, нельзя ходить, сядь. — Я уже устал всех вас слушать, — он не хотел повышать голос, не хотел ссориться с последним человеком, который искренне поддерживал его всё это время. — По-вашему мнению, я должен умереть в этой ебаной палате? Я бы так и сделал. Но знаешь, мне отец в детстве сказал, что как бы больно ты не падал — надо вставать. И пока я буду подниматься на ноги снова — вы мне ничего не сможете сделать. Ни ты, ни Айзава-сенсей — никто. Ни ваши врачи и таблетки, к черту, — он злился, опять. Его ладонь зажали чужие ладони, такие тёплые. Это было неожиданно, по крайней мере это его остановило. Он замер, сжимая чужую руку, осторожно очерчивая пальцы. Мидория молчал, лишь тихо шипел. — Что с твоей рукой? — А? Ничего, опрокинул горячий кофе вчера. Я такой рассеянный в последнее время, надо ложиться спать пораньше, а то в столб утром влечу, — Мидория усмехнулся. — Знаешь, однажды в детстве так уже было. — Ты думаешь, что умеешь хорошо врать? Мидория знал, что его собеседник не видит, но разноцветные глаза были уставлены прямо на него и прожигали всё внутри. По спине пробежал холодок. Как он не хотел ничего объяснять, изначально боялся, что всё пойдет не так, и всё равно пришел сюда. Вот он, стоит в центре сада больницы рядом с Тодороки и не может даже начать говорить. Так стыдно, герои не должны врать людям. — Бакуго на тренировке немного вышел из себя, — практически шепотом, словно какой-то преступник. — Я не знаю, ему что-то крикнул Киришима. Я не расслышал, но со мной всё хорошо, мне даже не больно, — Шото не отпускал его. — Это все? — Ну знаешь, я волнуюсь за Киришиму. Это странно, я знаю; но после того, как Исцеляющая Девочка обработала мне ладонь, я вышел в коридор. Каччан стоял у выхода вместе с Эйджиро, и я даже боялся попасться им на глаза. Отпусти руку, мне больно, всё же больно, — ладонь была свободна. Изуку пару раз сжал пальцы и улыбнулся. — Спасибо. — Я не очень хорошо их помню, — Тодороки сел обратно на скамейку. Мидория облегчённо вздохнул и опустился рядом. — Помню только, что с Бакуго отношения у нас были не из приятных. Он ведь ко всем задирается, да? — Да, — изначально Мидория кивнул, но быстро осознал свою ошибку. — Но мы все привыкли, он только на словах герой, а на деле… В общем, его ещё научат не поддаваться эмоциям. Ты бы видел, какие у него были злые глаза, когда Эйджиро ему что-то говорил у входа. Честно, никогда не видел Каччана таким растерянным. В любом случае, это их секреты, мне не нужно их подслушивать или пытаться узнать. Я же не шпион. — Сильно болит? — Сильно. — Я знаю, — Изуку прикусил губу. Конечно, кто, как не Тодороки, знает, как болят ожоги? Мидория рассматривал его щеки, которые пару месяцев назад все были покрыты уродливыми рубцами и красными пятнами. Сейчас же бледная светлая кожа казалась снежной пустыней, где не ступала нога человека. Ни одной царапинки: словно и не было ничего страшного, как будто тот день вычеркнут из календаря, и Тодороки всё видит, наблюдает за грачем, который ходит рядом и подбирает крошки. Но он не смотрит на черную птицу — его взгляд расфокусирован, он смотрит в никуда. — Шото, ты ничего не вспомнил о том дне? — слова даются тяжело. — Нет. — Совсем-совсем? — Чем это теперь поможет? Я смогу видеть? Я только сломаю ещё одну, хоть и мразотную жизнь, если вспомню внешность того человека, что сотворил… такое. Свою я уже потерял. — Ты что такое говоришь? Тодороки? — Изуку всплеснул руками. — Ничего ты не потерял, мы ещё с тобой станем героями, мы должны, — он задыхается от собственных слов. — Нет, мы просто обязаны сразиться друг с другом, победить злодея и спасти много-много людей. Шото, почему ты не хочешь в это поверить? — звучит как заученные строчки из героической былины. — Поверить во что? В сказку, — Изуку замирает на месте, потому что на волосах Тодороки проступает иней. — Я уже однажды поверил, мне хватило. Буду рад, если все журналы будут говорить о тебе, как о герое номер один, — скрипит зубами. — Правда, ты поедешь в летний лагерь вместе с классом и будешь тренироваться, не упускай момента. Ты даже сейчас упускаешь свою мечту, сидишь тут со мной, разговариваешь. Зачем? Какой в этом смысл? Мидория, в этом нет никакого смысла и пользы. Ты думаешь, что мне было бы больно, если бы ты и Урарака не приходили? — монолог, Шото не хочет знать ответы на вопросы, слушать чужие оправдания. Изуку не двигается, он не понимает, что происходит, он никогда не видел таким Тодороки. Почему собеседник задаёт так много вопросов, почему злится? Шото не нравится его присутствие? И при чём тут Очако? — Знаешь, Изуку, каждый раз, когда вы говорите об академии, мне плохо. Я не хочу ничего слышать ни о героях, ни про одноклассников, ни про уроки и уж тем более лагерь. Понимаешь? Это всё так фальшиво, ваши улыбки, хоть я их не вижу. Ты даже минут десять назад хотел мне соврать про свои раны на руке потому, что я не вижу. Знаешь почему? Потому что меня легко обвести вокруг пальца. Хватит приходить ко мне только потому, что так нужно, так диктуют учителя. Не надо. Они молчат, Шото злится, Мидория искренне не понимает почему. Что случилось, чем он его обидел? Наконец, он прерывает молчание. — Шото, ты изменился. Извини, я не думал, что так может получиться, — на душе скребутся кошки, очень тяжело и противно. — Ты прав, наверное, скорее всего. — В чем? — Я хотел тебе соврать, но не потому, что ты не видишь. Я не хочу грузить тебя своими проблемами, — Мидория встаёт. — Знаешь, я лучше пойду. Извини ещё раз, что так вышло, я позову Виолу, она проводит тебя обратно, — к глазам подступают слезы. — Я плохой товарищ, прости, что пытался быть хорошим, хоть и не способен на это. Тодороки запускает пальцы в челку. Шаги удаляются, и он снова остаётся наедине с пустотой.

***

— Тебе мало? Одного в больницу упек — он до сих пор на ногах стоять не может, так ты ещё и этого мелкого хочешь отправить на тот свет? Зачем ты так бьешь, это же тренировка! — Эйджиро ударяет в стену кулаком. — Ебанутый, на всю голову, — констатирует факт. — Тебя ебет? Или тоже захотел? Кто ты мне такой, чтобы читать нотации, а? Если бы я хотел, то уже давно прописал бы тебе в лоб, но руки жалко. — Чего? О единственного человека, который тебя терпит, руки марать не хочешь? Знаешь, моё спокойствие не вечное, — Эйджиро поворачивается и видит Мидорию, который даже не смотрит в их сторону. — Знаешь, Бакуго, я бы на твоём месте не сильно на меня наезжал. Всё-таки это был я, Эйджиро Киришима, тем человеком, что спас тебя от исключения. — Ну-ну. Один раз оказался не в том месте, не в то время и сразу такого важного строишь из себя. — Да если бы не я, то ты так бы и сидел, обхватив двумордого руками за лицо, и ахеревал от произошедшего. Катсуки не мог вспоминать тот день, особенно тот момент, когда взрыв оглушил даже его. Он до сих пор ощущал на своих плечах пальцы Шото, слышал его крик и чувствовал страх. Тодороки был изуродован: по его шее текла кровь, а лицо было не узнать. Он хватался руками за его шею, сминал пиджак и был совершенно не в себе. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — он не говорил больше ничего, лишь смотрел в небо стеклянными глазами, которые ещё можно было рассмотреть в кровавом месиве. Бакуго казалось, что он ощущает боль, что причинил. Тихий измученный стон сорвался с губ Шото — и он замер, больше не шевелился. Стало страшно, впервые ужас подкрался так незаметно. Он обхватил лицо Тодороки руками и смотрел в разноцветные глаза, не в силах отстраниться. Неужели умер? Неужели он сейчас смотрит на бездыханное тело? Шото не откликался на своё имя, не реагировал на лёгкую встряску — был словно марионеткой в его руках, которая послушно двигалась, как скажет ей кукловод; его тело не было уже таким тёплым, а руки начинали бледнеть. Там, где он сжимал свои пальцы, Бакуго чувствовал, как расползаются синяки. Он не помнил, как появился Киришима. Четко в его памяти остался только тот момент, когда товарищ поднимал его на ноги, оттаскивал от Тодороки, которого теперь можно было узнать только по цвету глаз и волос. — Тебя здесь не было, понял? Я шел мимо и услышал крики, зашел в переулок, а тут Тодороки. Ясно, Бакуго? —  Эйджиро загораживал Шото. — Ясно? — получалось только кивать в ответ. — Он умер? Я его убил? — Надеюсь, что нет. Тебя здесь не было, ты после поединков пошел сразу домой. Запомнил? — Угу. — Все будет нормально, я позвоню учителю, иди отсюда. Дальше всё было как в тумане. Он закрывал глаза — и воображение сразу рисовало картину в переулке. Он шел и в каждом прохожем видел Тодороки, его разноцветные глаза и надменную улыбку. Ему казалось, что каждый знает о произошедшем, и от этого становилось не по себе. Руки ещё немного тряслись, но в целом он вел себя спокойно. Вваливаясь за входную дверь, Бакуго замер напротив зеркала. На его рубашке были небольшие капли темной крови — явно не его — он был не ранен. За ним шлейфом тянулся запах гари, он очень хорошо это ощущал. Смрад горелой плоти заполнял квартиру, не выветривался из комнат и нагнетал обстановку. Любой другой бы сошел с ума в первые же минуты, но Бакуго сидел за кухонным столом и смотрел в одну точку. Как так? Был человек — и не стало. Была жизнь — и нет. Хотелось верить в хорошее, но сложившаяся ситуация не имела никаких светлых моментов, чтобы так предполагать. Он отдернул в последний момент руку, когда Шото закричал. Хотя нет, это не было похоже на крик, это было нечто громче, насквозь пропитанное страхом. Бакуго провел рукой по плечу, где синим пятном горела ладонь. С какой силой нужно было сжать, чтобы оставить такие следы? В тот момент он не чувствовал боли, но сейчас вся грудная клетка пульсировала. Лучше было не шевелиться. Эйджиро позвонил ему через несколько часов и сказал лишь одно слово, которое заставило все внутри сжаться. — Жив, но в очень тяжелом состоянии. Дальше Бакуго не слушал, хотя ему что-то и говорили. Несмотря на то, что Тодороки не отдался смерти, тревога не думала утихать. Становилось только ещё хуже от осознания того, что он придет в себя и всё расскажет учителю, врачам и остальным одноклассникам. В какой-то момент в голове пронеслась мысль о том, что лучше бы он добил Шото. Дни шли очень быстро, в постоянных раздумьях о случившимся. Эйджиро постоянно был рядом, ходил с ним до Академии. Они молчали, никто не знал, о чем говорить, кроме как о Тодороки, черт его дери. — Он пришел в себя. — Хах, здорово, лучшая новость за сегодня. Мне его сходить обратно отключить? — Ты отшучиваешься и ведёшь себя так, словно ничего не произошло. Твоё нутро тебя выдает, Бакуго, ты переживаешь? — Киришима был очень наблюдательный. Это бесило в нём. — Нет, мне всё равно. Я не виноват, что так получилось, — Бакуго чувствует, как голос предательски дрожит. — А кто же виноват? Спасибо, что ты ему память выбил. Он резко замирает и переводит взгляд на красноголового. — Я не сказал? Он ничего не помнит о случившемся. Что, легче стало? Это не по-мужски, лучше бы ты за всё перед ним ответил, — в его глазах презрение. — Знаешь, я бы на твоём месте сходил к нему в больницу. Киришима успел быстро среагировать — и кулак Бакуго столкнулся с камнем. Сейчас причуда, которую он недолюбливал, была как нельзя кстати, иначе бы удара в скулу было не избежать. — Ахерел? Никогда в жизни больше к этому двумордуму ублюдку не приближусь. Что ты вообще такое несёшь? — потирая ушибленные пальцы рукой, шипел блондин. — Какой ты мерзкий, — Киришима ускорил шаг, увеличивая расстояние между ними. На этот раз ответить нечего, Бакуго согласен с этим. После уроков он медленно спускается по лестнице, не спеша выходит на улицу. Уже не так жарко, и солнце близко к горизонту. Противясь себе, он заворачивает совершенно в другую сторону от дома, все нутро трепещет. Бакуго не замечает, как оказывается у ворот больницы, как входит на её территорию и двигается ко входу. В нём ломается какой-то стержень, но со спины раздается звонкий голос, и он замирает. Внутри бушует куча эмоций. — Каччан, зачем ты здесь? — Мидория прищуривается, а затем вскидывает брови, удивляясь. — Что? Тебя ебёт, мелкий? — Знаешь что? Да, — его сверлят взглядом. Изуку тоже что-то знает? Или у него, Бакуго, развивается паранойя? — Рука болит, упал, — отталкивает Мидорию с пути. — Мне её твой двумордый дружок на последнем поединке почти сломал. За дело он тут помирает лежит. — Каччан, ты переходишь все границы! — Какие границы? Это ты тут со мной языком чешешь, проваливай. Или окажешься с двумордым в одной палате, — он опять наговорил слишком много, совершенно не подумав. — Да лучше на больничной койке лежать, чем тут с тобой находиться. Они расходятся. Мидория идёт к Тодороки, а Бакуго возвращается домой. Оба злые, оба горят от эмоций, но стараются делать вид, что всё хорошо.