Терапевтический рок.

Томуре кажется, что он потерялся. В запутанном темном лабиринте, где даже стены говорят. Убей. Убей. Убей. Это жутко и мурашки бегут по позвоночнику. Можно было бы закричать, протянуть руку, позвать на помощь, но тогда чудовища тоже услышат. Тоже придут. Будут скалить истекающие вонючей слюной пасти и шептать насмешливо. Убей. Убей. Убей. Кого? Вопрос логичный, если хочешь их заткнуть. Себя. От ответа внутренности прокручиваются в мясорубке. Убей себя, Шигараки Томура. Убей. Убей. Убей. Томура вздрагивает, когда его гладят по плечу. Он недовольно мычит и чуть шевелится, сильнее кутаясь в одеяло. Хочется прибить к дивану табличку «руками не трогать». Оставьте ветошь в покое. Томура устал. — Прости, — шепчет Даби, все еще поглаживая через одеяло костлявое плечо. — Ты дрожал во сне. Я подумал, что тебе могло снится что-то плохое. — Не уверен, что я спал, — бормочет Томура. Его все еще колотит. Теплые пальцы перебираются с плеча на макушку, путаются в светлых волосах. Даби щурит глаза, потому что плохо видит в темноте, но зато хорошо чувствует чужую дрожь, которую никак не унять. — Хочешь чего-нибудь? Поесть, или, может, кофе, или… — Не хочууу я ничего. Оставь меня. Поболтайся где-нибудь с Тогой. Она всяко более приятный собеседник, чем я. Даби терпеливо закрывает глаза и делает вдох. Выдох. За последние четыре дня его прогоняли семнадцать, кажется, раз. Терпение у него не безграничное, хоть лимит и достаточно большой. Не найдя каких-либо подходящих слов, он просто говорит: — Курогири звонил. Спрашивал, когда ты собираешься вернуться к делам Альянса. — Никогда. Лаконично. Даби думает взять курсы медитации у Тоги. — Так нельзя. Ты не можешь взять и все бросить из-за одной глупости. Ошибка. Так говорить не стоило. — Глупости? — глухо рычит Томура, поднимаясь и глядя на Даби с нескрываемой яростью. — Это. Никакая. Блять. Не глупость. Ты не имеешь права так говорить! — Томура, я… — Убирайся. — Мне жаль. Это не глупость. Я знаю. Просто… это не повод все бросать и избегать своих людей. И, в конце концов, все понимают, что ты просто… болен. — Ну теперь-то уж дааа, понимааают, — с ядовитым сарказмом тянет Томура. — Я ведь, блять, вскрылся на глазах у всего передового отряда, и даже не помню, как это сделал и почему! У Даби ответных аргументов нет. Шигараки Томура заблудился в лабиринте собственного разума. Стены говорят с ним, а из темноты, прямо к глотке, тянутся злые руки. Его собственные предплечья запакованы в стерильные бинты, скрывающие следы преступления. Убей себя. — Отстань, — шепчет Томура, не зная до конца, к кому именно обращается. — Я очень устал. Не дожидаясь ответа, он вновь заворачивается в одеяло и укладывается, отвернувшись к спинке дивана. Даби сидит ещё пару минут, надеясь хоть на какую-нибудь дополнительную реакцию, а потом встает и тихо выходит. В коридоре его встречает осуждающий взгляд янтарных глаз. Только этого не хватало. — Снова ничего? — спрашивает Тога, отталкиваясь от стены и следуя за парнем на кухню. — Попробовала бы ты с ним разговаривать, когда он в таком состоянии, — отзывается Даби, закуривая и ставя чайник. — Я разговариваю. — Не о том, о чем надо. — Ну прости, что я не думаю, что принуждать к работе человека, который неосознанно пытался покончить с собой, — хорошая идея. — Я ни к чему не принуждаю его, — возмущается Даби, оборачиваясь на надувшуюся Химико. Зрительная война длится что-то около минуты. Тога побеждает. Даби чувствует себя моральным уродом. — Я просто не хочу, чтобы все пошло по пизде из-за одной-единственной ошибки. — Это не ошибка. — Боже, я уже не знаю, какие слова подбирать! Хоть ты не начинай. Ты понимаешь, о чем. Тога понимает. Подходит и упирается лбом в плечо. Ей, конечно, хочется сказать, что Даби ведет себя, как мудак, но, вообще-то, самый человечный здесь он, и сигарета в руках дрожит слишком уж предательски. Ему тоже и страшно, и больно, и бессилие вгрызается в глотку. Вопросы о работе возвращают к реальности. Он просто не умеет по-другому. — Надо что-нибудь придумать, — бормочет Тога. — Ты, должно быть, гений. Химико цокает языком. Когда Даби устает или злится, терпеть его почти невозможно. Как бы она ни старалась его оправдать. Даби это чувствует. — Извини. — Ничего. Отдохни. Я посижу с ним. Тога на миг сжимает горячие пальцы и уходит. Даби нужно время, чтобы пересобрать себя до нормального состояния. Химико пробирается в комнату бесшумно, словно кошка. Прислушивается к ровному дыханию. — Что ты хочешь? — после долгого молчания, шепотом спрашивает Томура. Тога, хоть её и не видят, пожимает плечами. — Даби болит. Ты болишь. А я спать хочу. — У нас взаимное уничтожение, не обращай внимания. Все наладится. Или нет. Ложись. Тога подходит ближе, скидывая на ходу обувь и кофту прямо на пол, и укладывается на край дивана, отвоевывает себе кусочек одеяла и жмется к выгнутой спине Томуры, чувствуя выпирающие позвонки. Узловатые пальцы смыкаются на запястье. Такой простой жест, но Тога все чувствует. И дрожь, и сдержанное дыхание, и слишком сильную, почти отчаянную, хватку. — Тебе страшно? — А тебе? Тога знает на вкус только чужой страх. Тога не хочет думать, что значит — бояться себя самого, быть собственной жертвой. — Дай нам с Даби шанс. — Сколько угодно. Нет у меня сил сопротивляться вам. Тога кивает и касается губами плеча Томуры. Значит, есть смысл.