Выключи боль

1

***

Начало новой жизни наступает, когда заканчивается старая, когда переступаешь определенный рубеж, оставляя позади все ненужное, тянущее вниз — будь то вещи, люди или обстоятельства. Поняла я это, когда за плечами осталась школа, и я, семнадцатилетняя девочка-подросток, наконец-то могла начать новую взрослую жизнь. Только вкус взрослости на губах почувствовала я давно, когда вновь переехала от бабушки к матери. Моя бабушка жила в Мурманске. Торговала рыбой на рынке, вечерами играла в преферанс с подругами, мужиков называла козлами. Курила трубку, слушала Аллегрову и ни в чем себе не отказывала, невзирая на небольшую пенсию. Меня любила сильно, дочь свою (мать мою) презирала и называла шалавой. Просила не идти по ее стопам и искать приличного мужика сразу, не размениваясь на «доступных членосувателей». Я была маленькой и с трудом понимала, о чем говорит бабуля, только лишь кивала головой и искренне верила, что старушка впала в маразм, потому что не может моя любимая мамочка, которую я видела лишь на фотографиях и которая приходила ко мне во снах, быть шалавой. Но реальность сурова. Красивая женщина с длинными вьющимися волосами с фотографии, которую я целовала перед сном и с которой разговаривала в трудные моменты для подрастающего ребенка, оказалась законченной нифоманкой. Когда бабуля умерла от инфаркта, мать забрала меня к себе в Москву. Квартиру в Мурманске продала, деньги потратила на дорогие сережки и шубу. Сама снимала комнату в коммуналке. Мы ютились на одной кровати — жутко скрипучей и вонючей. Старый матрац насквозь пропах чужими мужчинами, которые приходили к матери по вечерам и оставались на ночь. Меня часто отводили в гости к тете Элле, нашей соседке. Она жила за стенкой, тайно завидовала маме. Ходила с бигудями на голове, носила на губах дешевую ядовито-розовую помаду и жаловалась мне на мужа-импотента, который нихрена не умеет. А еще она кормила меня сушеными яблоками, клала в чай два кубика сахара, а никак мама — один, беспрерывно трещала о муже. Для девочки двенадцати лет подобные разговоры были дикостью, но скоро я привыкла и пропускала противные вещи мимо ушей. Каждый раз, когда мать отводила меня к тете Элле, я как можно дальше отходила от соседствующей с нашей комнатой стены, чтобы не слышать противных стонов и скрипов кровати. Тетя Элла стелила мне на раскладушке, после я уговорила отдать ее нам. Женщина долго ломалась, но потом сдалась, противно сморщив носик, и сама согласилась отнести раскладушку в нашу комнату. Так с тринадцати лет я стала спать на «своей кровати», которая больше не пахла вонючим потом, спермой и мочой. Мать больше не отводила меня к соседке, поэтому каждые ее ночные развлечения я слышала и затыкала рот от отвращения. С утра с трудом вставала в школу, на занятиях почти засыпала. Учителя недовольно ворчали и качали головами, вызывали мать в школу, но та игнорировала их вызовы, говорила, чтобы со своими проблемами я не докучала ее. Я разочаровалась в, казалось бы, самом близком человеке. Образ до жути красивой и улыбчивой мамочки оказался лишь образом, детской фантазией. Слова бабули врезались в память каждый вечер, когда к нам приходил очередной материн мужик. Впрочем, они все были однотипны. Худые, длинные, с небольшой залысиной на затылке, с длинными руками, скрипучими стонами. Они все казались мне одинаковыми. И к каждому я испытывала отвращение. Особенно к тем, кто пытался пожать мне руку или познакомиться. Говорить с ними — все равно, что искупаться в луже с собственной мочой, — очень противно и стыдно. Но, глядя на одинаковые мужские тела, я примерно понимала, как выглядит мой отец. Наверняка он копия любовников. Такой же худой, длинный, такой же одноразовый, как и все эти мужланы. Живя с матерью, я чувствовала, как ненависть к ней внутри меня растет стремительно быстро. Я ее ненавидела. Презирала. Каждый раз, когда кто-то спрашивал у меня про мать, я говорила, что живу с бабушкой, и родителей никогда не знала. Ребята сочувственно пожимали плечами и уходили от темы. По сути, я никогда не лгала. Родителей никогда не знала. Мать-проститутка и предатель-отец были только лишь формально в моей жизни. Она — на бумаге, он — в голове. Сейчас мне семнадцать. В декабре я буду совершеннолетней и как бы независимой. Только глупости, возраст — всего лишь цифры, независимой я сделалась, когда умерла бабуля. Сейчас взрослая девочка-подросток без родителей и жилья. Почему без родителей? Да потому что мать укатила на Ибицу с молодым любовником, оставив после себя комнату в коммуналке, за которую надо платить, и пропитанный чужой спермой насквозь матрац. Хороший такой подарок на выпускной, на который я не пойду. Даже не спрашивайте, почему. — Вот ключи. Адрес знаешь. Все знаешь. — не отрываясь от телефона, Люба протянула мне связку ключей от своей квартиры. Люба — подруга по несчастью. Ее родители выгнали из дома, когда той исполнилось восемнадцать, со словами: «Теперь ты взрослая и обойдешься без нас». И обошлась же! И добилась же! У Любы свой свадебный салон и свой бренд одежды «LOVEL'Ю». Она модельер. Помешана на эскизах и прочей ерунде. Любе двадцать семь. Она роскошная блондинка с длинными ногами и идеальными параметрами. Живет в своей трехкомнатной квартире с любимой собакой Дэнни. В мужчине не нуждается, жуткая карьеристка. С ней мы познакомились в интернете. Она искала модель для своей новой коллекции, а я хоть какой-нибудь заработок. Вот так и сошлись. С тех пор не разлей вода, нас не смущает даже разница в возрасте в десять лет. — Что приготовить на ужин? — интересуюсь я, так как знаю, насколько Люба привередлива к еде. — Малышка, я сегодня до утра, поэтому расслабься. Что-то есть в холодильнике, если нужно будет в магазин, деньги, сама знаешь, где лежат. — щебечет она, все также пялясь в экран телефона.

***

Проводить время в душной Москве летом — преступление. Городская пыль, шум, гам, толпы потных людей заполняют улицы, сразу чувствуешь себя селедкой в консервной банке и хочешь сбежать, но только не получается. Маюсь дома от скуки и ничегонеделания, жду Любу. Дэнни тихо сопит рядом. Дэнни — собака Любани. Карликовый терьер. Белый-белый, пушистый-препушистый. Глазки маленькие, кругленькие, черные. Маленькие пуговки. Нос коричневый и мокрый, Дэнни любит тереться им об меня, наверное потому, что я визжу от неожиданности, а потом разглаживаю его шерстку. Он забавный. С ним понимаешь, что никакой мужчина рядом и не нужен вовсе, собаки лучше в сто крат. Они не предадут, не уйдут, не продадут и всегда будут рядом. Дэнни душка. Тишину в доме нарушил телефонный звонок. Звонила Геля — моя одноклассница. Ей восемнадцать. Она занимается плаванием и танцами. У Гели есть парень Макс, на выпускном вечере их выбрали королем и королевой бала, теперь она разучивает королевские манеры и осваивает этикет. Я смеюсь над ней, потому что хорошие манеры и Геля вещи вряд ли совместимые. Оторва, хулиганка, первая заводила в классе. Ни одна школьная туса не обходилась без нее. Всегда первая, всегда разбирающаяся в алкоголе и музыке. Всегда круче всех. Геля зовет к себе на дачу. Ее брат устраивает вечеринку года, куда приглашает и нас. Для Гели это честь, для меня очередная встреча с Ваней (старший брат Гели). Он старше нас на год, ему девятнадцать. Ваня спортсмен. Футболист. Он ухлестывает за мной почти год и никак не может добиться взаимности. Кажется, на вечеринку меня пригласили не просто так, видимо, он в очередной раз хочет доказать, от чего я отказываюсь. А мне все равно! К парням я равнодушна с тех пор, как переехала к матери. Каждодневные приходы ее любовников навсегда отбили желание иметь что-то общее с мужчинами в целом, поэтому я держу дистанцию со всяким, кто подходит ко мне ближе, чем на метр, а особенно, если подкатывает яйца. — Ладно, делать все равно нечего. — соглашаюсь на предложение и не спеша отправляюсь собираться. Гардероб мой состоял всего из пары вещей, которые хорошенечко износились и потрепались за минувшие годы, поэтому я без зазрения совести забираюсь в шкаф к своей горячо любимой подруге и выуживю оттуда невероятно легкое, летящее шифоновое платье на запах с цветочным принтом, которое идеально садится по фигуре и подчеркивает все прелести, скрывая недостатки. Распускаю волосы, оставляю лицо нетронутым косметикой, целую Дэнни на прощание и выбегаю из дома, набирая по пути смс-ку Любе, что буду поздно, на всякий случай скидываю адрес. Она хоть и не мама мне вовсе, но все равно волнуется.

***

Загородный дом Гелиных родителей огромен. Двухэтажная махина в центре участка, на заднем дворе бассейн и беседка, освещенная уличными фонариками теплого желтого цвета, напоминающая уют, на входе ломящиеся от различных закусок столы, мангал, шезлонги и толпа народу. Громкая музыка, льющаяся из громадных колонок и доходящая, наверное, до конца дачного поселка. Все как в американских фильмах про подростков. Мы протискиваемся сквозь толпу ко входу в дом, где нас тут же встречает напомаженный, гладко выбритый брат Гели. Он одет в белую футболку и темно-синие шорты. Его привычный стиль. Ваня расплывается в улыбке при виде меня, а еще при виде декольте на платье, жадно облизывается и пытается ухватить меня за руку, только я отстраняюсь и хватаю со стойки коктейль радужного цвета. — Девчонки, вы обворожительны. — делает комплимент парень. — Украшение сегодняшнего вечера. — Зря стараешься, она все равно тебе не даст. — язвительно хохочет Геля и ретируется к выходу. — Какая же глупая у меня сестра. — смущенно проговаривает брюнет. — У вас это семейное. — бросаю на прощание и растворяюсь в толпе других ребят. К слову, Ваня — брюнет с голубыми глазами. Редкая роскошь, конечно, только меня такие не трогают. Меня вообще никакие не трогают за душу. Все они одинаковые. И бабушка права была, когда поголовно каждого называла козлами и продажными блядями. Они такие. И думают не головой, а головкой, когда с девушками знакомятся. Разве у таких могут быть серьезные намерения? Ха! Если ответ положительный, тогда Земля плоская и стоит на трех слонах и огромной черепахе. В толпе затеряться несложно, сложно отыскать знакомое лицо до того, как кто-то прилипнет с новыми знакомствами. Вообще ума не приложу, с какой целью я сюда ехала. Явно не подцепить новую подружку, с которой у нас будет искренняя дружба и жизнь одна на двоих. Захватив еще один коктейль, прислоняюсь спиной к холодной шершавой стене и наблюдаю за всем этим зоопарком. Музыка в доме звучит не так громко, по ушам не бьет, позволяет говорить чуть громче обычного без тесного контакта с собеседником, но половина из присутствующих зачем-то выкрикивает слова в ухо оппонента. Либо пьяные, либо не соображают. Но мне не важно, главное, что меня никто не трогает. — Привет. — слева от меня доносится мужской голос, от неожиданности я чуть не опрокинула остатки коктейля себе на платье. — Прости, что напугал. Оборачиваюсь на голос и сталкиваюсь с мужской шеей, точнее, с выпирающим кадыком. Незнакомец выше меня на полторы головы. Задираю голову вверх и наблюдаю смазливого кареглазого шатена с легкой улыбкой на губах, киваю в ответ и вновь продолжаю разглядывать толпу. — Тоже никого здесь не знаешь и от этого скучаешь? — он подается чуть вперед, выкрикивая слова прямо в ухо. Я чувствую его дыхание на шее, от чего морщусь и делаю шаг в сторону, лишь бы подальше от назойливого парня. Он громко хмыкает и следует моему примеру — молчит и разглядывает толпу, изредка попивая жидкость из стакана. — Меня зовут Никита. — шатен вновь обращает внимание на меня. — А тебя как? — я предпочитаю молчать в ответ, парень на это только лишь широко улыбается, теребит черную пластмассовую трубочку в руке. — Надеюсь, ты не немая, иначе я буду звать тебя… — он задумывается над именем, по инерции заводя руку назад и почесывая затылок, — Цыпленок. — Птицефабрика улицей дальше, девочки для знакомств на заднем дворе. Не благодари. — наигранно улыбаюсь. Цыпленок! Это все потому, что платье желтое, и волосы после неудачного окрашивания пожелтели. Но можно ведь и другое прозвище было придумать, к чему переходить на личности? — Я не хотел тебя обидеть, Цыпленок, просто ты не оставила мне выбора. — Еще слово, и у тебя вообще ничего не останется. Никита заходится в приступе смеха. Кажется, его забавит моя злость, иначе как объяснить эти приступы смеха. Он на секунду замолкает, а потом снова начинает заливаться в хохоте, размахивает руками, краснеет, отставляет бокал, потом уходит. Я стою в полном недоумении и еще больше задаюсь вопросом, для чего же сюда приехала.

***

Спустя час Никита узнает мое имя от Гели, извиняется за неприятный инцидент и пытается влиться в мою компанию. Я непреклонна и не желаю с ним разговаривать, не желаю вообще ни с кем разговаривать. Еще через час понимаю, что в компании с самой собой скучно, поэтому беру больше коктейлей и иду к барной стойке. Рядом садится настойчивый Никита, приносит еще парочку коктейлей. Кажется, он уже и сам изрядно накидался, но ведет себя прилично, руки не распускает, чем вызывает уважение, и я с ним заговариваю. — Со мной все понятно, а ты почему один? — Друг позвал на вечеринку, а сам слился. — поясняет он. Я разглядываю Никиту внимательно, пытаюсь уловить его истинные намерения, но кроме рассеченной брови ничего не замечаю и смотрю только на нее. У меня такая же и точно на таком же месте, только тоньше. Отмечаю, что это второе наше сходство за вечер и расслабляюсь. Общение со схожими людьми подкупает. По крайней мере, меня точно. Я рассказываю зачем-то Никите про мать, укатившую на Ибицу, про подругу, которая взяла опеку надо мной, и про пустоту у себя внутри. Парень кивает на каждое слово и, мне очень хочется в это верить, не испытывает жалости. Отвратительное чувство, которое только человек может испытывать по отношению к другому человеку или, что еще хуже, к себе. От выпитого алкоголя становится душно. Никита предлагает прогуляться вдоль берега. Недалеко, буквально в пяти минутах ходьбы от дома расположено озеро, мы с Гелькой пару раз даже купались в нем. Чистое. И пляж ухоженный. Я принимаю предложение, мы быстро собираемся и уходим. Ночь теплая, тихая, не считая громкой музыки и пьяных подростков, но даже это не портит впечатление от магической ночи. Мы спускаемся по тропинке вниз. Никита идет сзади, рассказывает глупый анекдот, над которым по трезвости я бы вряд ли смеялась, но сейчас зачем-то хихикаю, как дурочка. Ощущаю приятную влагу, когда выходим к пляжу. Ветер здесь сырой, щекотящий. Расслабленно целует кожу, переплетает волосы, развевает подол платья. Я расставляю руки в стороны и подставляю лицо навстречу ветру, закрывая глаза. Стою так минут пять, пока не ощущаю теплые мужские руки на своей талии, плавно стекающие к бедрам. Моментально трезвею и сбрасываю ладони. — Не смей так больше делать. — голос мой становится стальным, грубым, на что Никита ухмыляется и вновь тянет руки ко мне. — Ну же, цыпленок, ты чего? — он вжимает меня в себя, сцепляя свои пальцы в замок за моей спиной. Я упираюсь руками в твердую грудь, чувствую опасность и покрываюсь вся липким потом. Шатен ощущает мое волнение и тихо смеется, не давая возможности выбраться из его объятий. Понимаю, что кричать здесь бесполезно, поэтому молча решаю справиться с этим ублюдком и уйти вон отсюда, только каждая моя такая попытка оборачивается крахом. Никита сильнее меня и выше. Он с небывалой легкостью предотвращает мои нападения на него, все сильнее прижимает к себе и одной рукой даже умудряется задрать платье. — Отпусти же ты меня! — барахтаюсь в чужих руках, словно рыба на суше, бьющаяся в конвульсиях пару минут от нехватки воды. Шатен будто не слышит моей мольбы, он хватает своими грязными ручищами меня за ягодицы, валит на землю, вжимая своим телом в песок, предотвращает одной рукой очередные мои нападения, другой задирает платье, иногда прерывается на свои джинсы. Я ощущаю тошноту и грязь, а еще запах опасности и спермы, которой была пропитана кровать моей мамаши. Тут же становится паршиво и отвратительно. Отбиваюсь ногами, руками, царапаю лицо этому мерзкому ублюдку, на что он лишь ухмыляется. Пытается меня угомонить, перехватывает рукой мои руки, сдавливает сильно-сильно, так, что почти шиплю от боли. Свободной рукой дергает за завязки на платье, отчего оно сразу же делается бесформенным и открывает вид на обнаженное тело. При свете луны вижу безумные глаза парня, почти черные, тихо сглатываю и кричу громко-громко, прошу о помощи. Никита лишь улыбается, затем затыкает рот грязным поцелуем. Его грязный язык касается моего, обводит губы, спускается по шее вниз — к груди, заключенной в белый бюстгальтер. Снова прошу о помощи. Чувствую отвращение ко всему миру. Проклинаю сегодняшний день. Ненавижу этого парня и всех, кого только знаю. Он облизывает мое тело, цепляет зубами кожу, затем всасывает ее в себя. Так мерзко и неприятно от этих прикосновений. Хочется плакать, и я плачу, сквозь слезы продолжаю просить остановиться. Барахтаюсь на песке, пытаюсь достучаться до затуманенного алкоголем разума парня, в то время как он расстегивает ширинку и достает из штанов своего дружка. Свожу ноги, истошно пищу. Шатен грубо раздвигает колени и быстрым рывком врывается в меня. Острая боль пронзает все тело. Ощущение, будто рвут без наркоза на части. Внутри все сжимается, пульсирует и ноет. Кусаю губы до крови от непрекращающихся болевых ощущений, пытаюсь забыться, притупить боль другой, но только усугубляю. Никита ускоряет тем. Хрипит над ухом, что-то шепчет, а меня тошнит от него. Каждый его толчок — желание умереть здесь и сейчас. Пару минут, и теплая вязкая жидкость оказывается во мне. Он кончил. Его сперма вопьется в меня навсегда. Навсегда я буду хранить его сперму внутри своего тела. От меня будет пахнуть также, как от того вонючего матраца. Вдруг почувствовала, как свернулся мой желудок и как горькая жидкость подкатила прямо к горлу, затем вырвалась наружу. Опорожнила желудок прямо сбоку от себя, не в состоянии даже подняться. Чуть приподнялась на локте, чтобы не захлебнуться собственной блевотиной. Чертов инстинкт самосохранения! Он сейчас совсем ни к чему! — Я не опоздал? — послышались шаги и голос Вани. Я вздрогнула, почувствовала новый прилив отвращения и страха, попыталась подняться, но сильные руки Никиты оттащили меня в сторону и опять уложили на песок. Он ухмылялся и держал мои руки, Ваня же поглаживал ноги, подбираясь к бедрам, затем его грязный шершавый язык коснулся живота, меня вновь затошнило. Я плакала и умоляла не делать этого больше со мной, но никто не слушал. Они развлекались. Никита целовал лицо, Ваня возбуждался от прикосновений к моему оголенному телу. Он оттягивал момент «Х», а потом вдруг резко вошел и начал наращивать темп. Дикая боль и жжение внизу живота сопровождались тошнотой и диким нежеланием жить. Я чувствовала каждое движение в себе, чувствовала грязные руки этих ублюдков и умоляла Господа, чтобы он забрал мою жизнь сейчас же. Тихо скулила, даже не пыталась препятствовать. Мне было одновременно ужасно и все равно. В одночасье вдруг все оборвалось. Я закончилась как человек. Ваня кончил на живот, не стал изливаться в меня. Его липкая вязкая смесь впиталась в платье, скатывалась по мне. Хотелось выжечь это место на теле, но сперма только лишь впитывалась в кожу и платье. Сейчас я стала, как моя мамаша, ублажающая сотни своих любовников, которые кончали в нее каждую ночь или изливались на вонючий матрац.