Выпускники Слизерина

Второго мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года Рита Скитер беспрестанно курила в своей потрёпанной квартирке в маггловском районе, не в силах найти успокоения. Отголоски новостей о великой битве в Хогвартсе донеслись и до неё; она, беспокойно сминая листы пергамента, то и дело подходила к окну и не могла сосредоточиться. Долорес сказала ей: «Сиди смирно и жди», но Рите было неспокойно. Интуиция подсказывала ей, что завтра всё уже будет совсем не так, как было раньше, и в таком она редко ошибалась. — Почему ты так уверена? — спрашивала она в трубку и слышала в ответ только серебристый смех Долорес, для которой всё было совсем очевидно и просто. Рита ей искренне завидовала: она была так спокойна. — Почему, почему, почему? — Тёмный Лорд против шайки подростков, Рита, тебе самой не смешно? Рите смешно не было: в Хогвартсе ещё была Белла, а Лорд Волдеморт мог катиться хоть на все четыре стороны — какая ей, в самом деле, разница. За статью о его смерти она бы получила достаточно, чтобы прожить ещё чуть-чуть и отложить денег на чёрный день, но эти деньги не купили бы ей душевного спокойствия, если бы рухнуло всё, чем жили теперь Долорес и Белла. Она знала цену этого возможного проигрыша, уже тогда спрашивая себя, не логичнее ли будет для Долорес собрать чемоданы и уехать прочь ещё до того как всё выяснится. Рита почти предложила ей это, но слова застряли в горле: она бы так не поступила. Долорес была слишком упряма и так раздражающе спокойна. — Уже к утру всё решится, — сказала она. — Ложись спать. Ты что, куришь? Не ответив, Рита посмотрела на густой дым, повисший в воздухе, и тяжело вздохнула. Мерзкая привычка, и всему виной Белла — в лучшие годы она так красиво скалилась с сигаретой в зубах, а теперь заставляла волноваться своим мёртвым молчанием. Рита умоляла её присылать вести, но до сих пор ничего не получила. Долорес уверяла, что всё дело в её забывчивости. — И не суйся туда. — Кто бы меня заметил? — Я не стану искать твой труп, если тебя случайно раздавят в пылу боя. Так и знай. Долорес не шутила, и Рита осталась сидеть дома, сходя с ума от тревоги. Утром ей в окно постучал чёрный совёнок с письмом от Корбана Яксли в клюве. Оно гласило: «Тёмный Лорд пал. Белла мертва. Удачи, Рита, думаю, больше мы с тобой не увидимся». Он ошибался. Двумя месяцами позднее его схватили мракоборцы и приговорили к пожизненному заключению в Азкабане: Рита видела всё своими глазами, напросившись в зал суда. Когда его уводили, Корбан успел вцепиться в её мантию, едва не утащив за собой, и выдохнуть: «Рэйван. Пожалуйста». Рита его поняла. Следующие несколько месяцев она потратила, помогая его грязнокровке разобраться со всеми документами по наследству и носила Корбану в тюрьму газеты и журналы, хоть и страшно боялась этого места. После всего случившегося Азкабан вдруг стал местом, в котором она появлялась с завидной регулярностью. Холод сводил её пальцы, а отчаяние, царившее в тюрьме, сводило с ума, но она всё равно приходила. Без дементоров там стало немногим лучше; Долорес мучилась постоянной простудой, пока Рита не выбила ей комфортную камеру едкими статьями в адрес Министерства. Она рисковала всем, пока смеялась над Кингсли, говоря, что тот настолько боится Пожирателей смерти, что помещает их в лучшие камеры со всеми удобствами, но отыгрывается на бывших коллегах, обращаясь с ними так, словно они повинны в грехах больших, чем Лорд Волдеморт. Это подействовало, и месяц спустя Долорес перевели на верхний этаж, где она соседствовала с Пожирателями смерти и осталась этим вполне довольна. В лучшем расположении духа она даже иронизировала, что у них получилась замечательная встреча однокурсников, но чаще Долорес просто злилась. И она, и Рита знали, что на свободу ей не выйти. Из всех выпускников их года после войны расцвели судьбы только двух человек. Ладонна Забини, первая красавица их факультета, очень скоро после того, как улеглись волнения, окрутила богатого маггла и уже собиралась сделать его своим восьмым мужем; события войны никак на ней не отразились. И была сама Рита, у которой теперь было столько материала для громких книг, что ей нужно было только успевать их писать. Вероятно, ей не на что было жаловаться, но, когда она случайно встречалась в Косом Переулке с Андромедой, камень на душе только тяжелел. Обычно они сухо здоровались и отворачивались друг от друга, но Рита замечала серость её кожи и потухшие, некогда светившиеся надменным блеском глаза. Потеряв всю семью, Андромеда сломалась быстрее, чем её сестра в Азкабане. — Так ей и надо, — только и сказала Долорес, когда Рита поделилась своими впечатлениями. Потом она огляделась по сторонам и, подавив горький смешок, сделала глоток из чашки с чаем. Рита подвинула поближе к ней вазочку с конфетами и пожалела, что у неё нет с собой огневиски. После войны она страшно запила, но Долорес совсем необязательно было об этом знать. Нравоучения ей нужны были в последнюю очередь. — Мерзкая дрянь. Рита только усмехнулась, а через неделю её статью опубликовали в «Ежедневном Пророке». В ней она поливала грязью Андромеду и называла её внука малолетним оборотнем; уже вечером на её пороге появился разъярённый Поттер. Рита могла только устало посмотреть на человека, уничтожившего двух самых дорогих для неё людей, и впустить его внутрь, толкнув дверь в сторону. Поттер ушёл от неё только к утру. Так она и жила изо дня в день, просыпаясь и вспоминая, что Белла мертва, а Долорес сидит в Азкабане с доброй половиной их однокурсников. Сама Рита каждое утро страдала обыкновенным похмельем. Ей не на что было жаловаться, потому что голова проходила после пары глотков нужного зелья, а то, что она не помнила, как написала половину книги о Северусе Снейпе, не виделось ей большой проблемой. Так бывает — у огневиски слишком много побочных эффектов. С возрастом Рита начала замечать это всё отчётливее и отчётливее, и её это не беспокоило, пока она вдруг не поняла, что может потерять те драгоценные воспоминания, что грели ей душу в худшие вечера одиночества. Рита не взяла Прытко Пишущее Перо в руки в тот день, когда узнала, что Белла умерла. И когда Долорес приговорили к пожизненному заключению в Азкабане — тоже. Эти воспоминания принадлежали ей и только ей; даже Рита не готова была делиться ими со всем миром. Ей было тошно от одной только мысли об этом, но однажды она просто распахнула ноутбук и вбила первые два предложения своими руками. Ногти цеплялись за клавиши, но Рита упрямо печатала, пока вдруг не поняла, что слова льются из неё сами, дождавшись возможности вылиться на бумагу. Призрачные истории прошлых лет заиграли яркими красками, вспыхивая перед её глазами; Рита почти плакала, но не могла остановиться. Без неё ничего из этого не имело никакого значения. Ведь, в конце концов, для них эта история начиналась совсем иначе.