Death suits you

Когда всех собирали во внутреннем дворе «Высшей Академии магии», Чимин подсознательно ничего хорошего не ощущал, когда на балкончик второго этажа взошел новый ректор — и вовсе раскрыл рот от удивления. Да, смена администрации в здешних местах — явление редкое, но появление на подобном посту лорда империи Хиносаи, по совместительству — двоюродного брата Пака, по определению, исключительное. Мин Юнги знали как магистра искусств темной магии, отказавшегося от императорского кресла в пользу дальнего родственника. О том, что мужчина принадлежал к ордену вечных, тактично умалчивалось: если в свое время с их мнением приходилось считаться правителю, то любой житель им и вовсе на зубок. Чимин тоже боялся родственничка. От одного его взгляда, проникающего в самую душу, хотелось спрятаться; такому даже правду вымолвить страшно, а врать в чем-то и вовсе чревато. Новоиспеченного ректора это абсолютно не волновало — Пак и вовсе предполагал, что сие доставляет ему неописуемое удовольствие, ибо как объяснить постоянные нравоучения и упреки, сказанные таким тоном, что невольно забываешь дышать и вообще думаешь, что орудия пыток — цветочки, розовой ленточкой обвязанные. Юнги отрапортовал приветствие, пообещал, что наведет порядок, и ему все поверили на слово: тот, кто сделал императорскую гвардию самой могущественной во всем Междумирье, вряд ли станет врать. Хотя, не высмеяли слова лорда, скорее потому, что его замогильный голос вкупе со взглядом черных, подобно темному искусству магии, глаз, вообще, во многом отметал сомнения и желание возражать… Чимин же просто знал, что брат умеет держать слово. Первым делом магистр вызвал на ковер лучших учеников вместе с деканами факультетов, на которых те учились, так сказать, собственными глазами лицезреть гордость академии. «Гордость» потупила взгляды, боясь даже вздохнуть при главе, и преподы как никогда были солидарны с адептами. Страшно. По ректору видно военное прошлое за плечами: шаг чеканит, подбородок под девяностоградусным углом, будто опусти он голову — в кожу вопьется игла, выглядывающая из топорщащегося воротника черной рубашки. Пак упорно на родственника не смотрел, мысленно прожигая дыру в полу. Как-то невовремя он вспомнил, что Мин требовал перевестись на некромантию, ибо «негоже семью позорить, корпя над безделушками разными». Чимин так не считал: артефакторское дело он любил; обожал брать металл в руки, постукивать молоточком, стесывая очередной край браслета или серьги, с нежностью заряжая магией новый удавшийся амулет. И учился он старательно, что в этот раз с ним сыграло злую шутку. Юнги оглядел реденький рядок, явно тянущий на тоску печальную, нежели на гордость и остановил свой взгляд на братце, затесавшемся у декана факультета, с которого должен был уйти. Седовласый дедок, поймавший взгляд ректора на своем студенте, счел это призывом к действию: — А, это Пак Чимин — гордость нашей стези, юный гений растет, — старик похлопал адепта, который явно собирался взвыть — протяжно так, чтобы волки в лесу уши к голове прижали. — Молчать, — замогильным голосом прошипел магистр. — Все вон, а вы, «юный гений», — с издевкой процитировал тот преподавателя, — останьтесь. Студенты облегченно вышли из кабинета, деканы так расслабляться не стали — их оповестили, что квалификацию лорд проверит, и улизнуть не выйдет. Ректор услужливо закрыл дверь за толпой, да так, что та предательски дрогнула, норовя слететь с петель. В кабинете стало совсем тихо. Два нетопыря, висящих на ветке черного фирикуса — деревца, ветки которого использовались для изготовления зелий, расползлись кто куда. Тот, что пожирнее — спрятался между статуэткой Фемиды и арбалетом, другой пролез под картину Сириуса шен Айрона — известнейшего стихийника Междумирья. — Не зря я согласился на место в этом клоповнике, — выплюнул Мин, опуская ладони на стол из мореного дуба; в бездонных черных очах полыхала ярость, губы сжались в тонкую полоску, и весь вид мага давал понять, что старуха с косой — вполне милая мадам. На секунду к ней захотелось даже проникнуться. Чимин молчал, не пискнул даже тогда, когда визави размеренными шагами пересек кабинет, хватая его за копну блондинистых волос. Боялся? Безумно, дрожал всем телом, готовый вот-вот разрыдаться, но только двоюродный брат не тот, перед кем можно показывать свои слабости. Магистр усмехнулся: — А я помню тебя вечно ревущим, хилым и бесполезным, что ж, время идет, — низкий голос сочился ядом, что кажется мог отравлять, даже не касаясь кожи. — Но неужели ты стал настолько могущественным, что можешь перечить моим словам? — Прости…те, — адепт сжал с силой кулаки, что отросшие ногти до красных полумесяцев впились в кожу. Ректор вскинул бровь, еще сильнее оттягивая волосы брата, выжидающе смотря на того. Последний почти не сопротивлялся: зажмурив глаза, ждал, пока лорд остынет, даже был готов на грубую пощечину и едкое «проваливай». Но у того явно были свои планы: он заставил Чимина опуститься на колени и со взглядом, полным превосходства начал свою тираду: — Знаешь, почему я так ненавижу артефакторов? — выпытывающе спросил он, на самом деле ни разу не ожидая ответа. — Потому что все они — жалкие крысы, пыль под ногами, едва шевелящаяся, — брезгливо выплюнул он, вздергивая подбородок брата. — Эти жалкие скоты, не видя белого света трудятся над безделушками, и не спорю — вполне себе полезными… Но скажи мне на милость: имеет ли это смысл, если в конечном итоге перед остальными магами междумирья они — полное ничтожество? Чимин ничего не ответил, смотря своими переполненными смятения большими глазами на магистра. — Ну же, — стискивая сильнее подбородок, прошипел некромант, — ответь мне! — его речь казалась еще более гневной, отчего некогда нежные черты лица опасно заострились. — Ты проглотил язык? — с наигранным изумлением вскинул брови лорд, прожигая взглядом дыру в и без того перепуганном артефакторе. — Впрочем, лучше тебе и правда не открывать рот. Пойми только одно: нет ничего более жалкого, мой дорогой братец, чем владение магией и знаниями, которые не способны тебя защитить… С каждым сказанным словом лицо адепта бледнело все сильнее: сначала в его испуганных глазах не было ничего, кроме животного ужаса перед лордом, затем в них отразилась тень злости и под конец — откровенная обида. Пак в последний раз взглянул на невозмутимое лицо Юнги, прежде чем с дрожащих губ наконец слетел судорожный вздох, а горло засаднило, словно залитое уксусом. Вновь артефактор ощутил ту несравненную горечь и унижение, от которых он так старательно скрывался. Вновь в нем проснулась та жгучая неуверенность, которую он замуровывал в себе долгие месяцы. Вся выдержка, самоубеждение и стремления к лучшему рассыпались в эту секунду как пепел. Чимин ощутил себя и вправду жалким. Мин, внимательно наблюдавший за его реакцией, удовлетворенно хмыкнул. Он неторопливо прошелся вдоль кабинета, присел за стол и с невозмутимым выражением лица поближе придвинул бумаги, усиленно изображая вид бурной деятельности. И все же, он не мог не доставить себе удовольствия, краем глаза взглянуть на адепта, все еще сидящего на полу, бездумно смотрящего вниз. Последний не говорил ни слова, не пытался защитить себя или что-то отрицать, он только понуро смотрел на узор на ковре, и закусив губу, периодически стискивая ткань форменных брюк. — Проваливай уже, — скучающим тоном наконец пробормотал лорд, тяжело вздыхая. Пак также безмолвно поднялся с пола, невозмутимо поклонился на прощание и торопливо выскочил из кабинета, встречаясь потерянным взглядом с раздосадованной секретаршей — та, понимающе кивнула, мол, разбушевался с первого дня черть, и одними губами прошептала: «удачи». К горькому сожалению, ее слова, всегда такие теплые и нежные, в этот раз не смогли достучаться до адепта. Он лишь вымученно улыбнулся, ступая в сторону аудитории, где пара уже давно началась. У доски порхал, несмотря на почтенный возраст, мистер Лойвелл, вырисовывая формулу артефакта Горелла — вещи, что была подобна плащу-невидимке и не так сильно фонила магией. Затем преподаватель принялся терпеливо объяснять, почему в первом плетении должно быть три восходящих потока, и что будет, если совершить ошибку. Его старческий, умудренный жизненным опытом голос, обволакивал уши — адепты внимательно записывали все сказанное профессором, пером в воздухе невольно вырисовывая схемы в такт движениям магического мела на доске. — Все нити плетения, дорогие адепты, должны вести к центральному звену — лунному камню. А на всех точках пересечения, еще в первом этапе наложения магических векторов, мы должны добавить агат — он позволяет равномерно распределить силу лунного камня. — Лойвелл оглядел присутствующих, чтобы убедиться, что все успели записать им сказанное. — Кто мне ответит, какой материал лучше использовать в качестве скелета и почему? — Могу предположить, что это мельхиор… — с позволения ответил один из студентов, вставая из-за своего места, дабы выказать свое уважение. — Медь добавляет прочности, а никель способствует сохранению магического фона, тобишь мы получаем отличное сочетание: артефакт прекрасно скрывает присутствие человека, а его поимка осложняется тем, что артефакт еще и не нарушает магический фон. — Прекрасно, Дамиан, — улыбнулся преподаватель, отчего на его лице отчетливо проявилась сеть глубоких морщин. — Продолжим… Чимин молча вошел, зная, что профессора ни в коем случае не нужно отвлекать, чтобы не сбить того с мысли. Теория артефакторики — предмет сложный, имеющий множество подводных камней, и требующий полную сосредоточенность. Потому, тихонько подсев к Тэхену — лучшему другу, адепт уткнулся в его тетрадь, старательно переписывая то, что успели пройти без него. Черт! Буквы расплывались перед глазами, а понимание прочитанного сводилось к нулю, ибо все мысли были заняты ректором. Парень до дрожи в коленях боялся брата — последний мог ударить, мог высказать даже незначительную мелочь в настолько оскорбительной форме, что сдержать слезы после было нереальным, более того — он любил пристыжать младшего за хлипкое тело и слабый наивный характер, столь схожий с девичьим. Пак тяжко вздохнул, выводя последние буквы — первое не укрылось от Кима, потому, тот бросил вопросительный взгляд на друга, вкупе с: — Ты после директора сам не свой. Что-то случилось? — Потом расскажу… — Чим не горел желанием, чтобы все узнали, что он родственник ректора, а полог тишины в аудитории не наложишь — можно и выговор схлопотать. К Тэхену у блондина было исключительное доверие, пусть тот и был шебутным, балованным и совершенно незацикленным на учебе, другом являлся прекрасным. Чужое слово хранил, как собственную тайну. Парень надул губки, прекрасно зная, как это веселит Чима. Последний улыбнулся. Видимо, по нему слишком заметно, что в кабинете магистра произошло нечто неприятное, и вряд ли кому-либо догадаться — насколько. Одно дело, когда являешься на ковре, чтобы получить очередную похвалу за старательную учебу или победу на очередном артефакторском тендере, другое — когда чудовище, имеющее одну с тобой кровь, готовит тебя к новому кругу ада, от которого ты так старательно бежал. От накативших воспоминаний к горлу подступил ком; Пак тяжело сглотнул, стараясь избавиться от резкой сухости во рту, и продолжил старательно выводить в тетради формулу катализатора для быстрого оборота в жидкость меди. Нет, сейчас нельзя думать об этом человеке, пока он — адепт факультета «Артефакторского дела», он будет учиться, будет зубрить, станет тем, кем всегда мечтал — свободным лордом, не зависящим от мнения Юнги, как старшего. Эта мысль вызвала мимолетную улыбку. К вечеру Чимин не то что думать — еле мог передвигаться, и виновный в этом преспокойно шагал рядом с адептом, заложив руки за спину. Тэхену, в принципе, мало за что совестно бывает, а тут подумаешь: ну решил он проверить на друге амулет-хватайку, ну укусил тот студиоза раз десять. Так самоуничтожился же! Зато как блондин бежал… почетный магистр Харвид — преподаватель физической и боевой подготовки, пустил скупую слезу: такой талант пропадает. Киму, вообще, впору обижаться — столько способностей в товарище раскрывал, а тот и не ценил вовсе — буравил тяжелым взглядом да сопел недовольно. Тем не менее Чим не роптал — в отличие от темных лордов — личностей мстительных и коварных, тот был отъявленным добряком, простодушным и оптимистичным, не в меру скромным, по правде, но в этом была особенная изюминка. Так что парня любили все: преподаватели, радующиеся, что мальчик старательно подходит к учебе и уважительно относится к старшим, несмотря на высоту кровей, адептки, приходящие в умиление от милых щечек и стеснительной улыбки, парни, особенно боевики — до того Пак веселый и жизнерадостный, что самый отвратный день в его компании превращался в праздник. Правда, так можно было сказать про учащихся, познающих искусство светлой магии — темные, что учились в западном крыле — некроманты, боевики-некроманты, целители, зоологи и артефакторы особой дружелюбностью не обладали. В восточном крыле они появлялись редко — необходимости не было. Чимин искренне не понимал, почему родился в семье темных лордов, ведь ни по одному пункту под их описание не подходил — от этого, наверное, так раздражался брат. Вот Мин Юнги действительно можно было назвать истинным темным — всегда холодный и малообщительный, жестокий и своенравный, еще и до ужаса прямолинеен — никогда не скроет, что кто-то из знати отвратно себя ведет или слишком зазнался. Вероятно, его характер преисполненный благородством вкупе с бесспорно прекрасной внешностью стали причиной небывалого интереса со стороны дам. И кого среди них только не было. Среди них оказывались баронессы, маркизы, герцогини и, поговаривали, даже нынешняя супруга императора тайно воздыхала к лорду. Впрочем, несмотря на подобное внимание, некромант никогда не замечался в интрижках и других каких-либо предосудительных действиях. Его не так уж и редко видели в компании дам, но никогда он совершал чего-то такого, что поставило бы под сомнение его репутацию. Только Чимин знал, каким Юнги является на самом деле. И не смотря на это Пак никогда не смог бы себе признаться, что брат отравил его жизнь, как бы там ни было — последнего он любил. Любил, когда тот подолгу лежал в кровати ни о чем не думая, а после засыпал, выглядя так безмятежно, что хотелось дотронуться до бледной щеки и нежно обнять родного человека. Юнги бы этого не оценил. Он не скрывал, что родственничек — бельмо на его репутации, потому, когда их родители погибли, маг откровенно рассвирепел. Затем прошли годы — Чимин так и не узнал, что такое детство, подвергаясь постоянным срывам на нем родственника, от заката до рассвета корпя над учебниками, занимаясь с преподавателями и зубря придворный этикет. Пока юные бароны и баронессы в свободное время предавались радостям, гуляя по богатым кварталам и посещая ярмарки, мальчик получал грубые удары по рукам тростью из-за неправильно выведенной буквы. Не сказать, что Юнги всю жизнь был таким: тот момент, когда что-то в нем надломилось, произошел несколько лет назад. Тогда еще совсем зеленым, некромант ушел на войну с отступниками и вернулся уже совсем другим человеком. Чимину так и не удалось узнать, что же конкретно произошло в то время, он лишь каждую ночь тихо будил брата, тяжело стенающего во сне и украдкой рассматривал его шрамы, испещрявшие бледное рельефное тело. Мин не жаловался на свою судьбу, он молча переносил все невзгоды, и Пак лишь спустя годы начал понимать, что тот переживал. Юнги испытывал унижение. Артефактору было невдомек, что его старший брат ушел на войну не от хорошей жизни, а от безысходности: гибель родителей от рук отступников поставила на их династии клеймо предателей, ни одна живая душа не хотела ручаться за двух юнцов, оставленных на произвол судьбы. Мин слишком рано понял это и слишком рано возложил себя на одр, ради их общего с Чимином благополучия. Потому Пак и прощал некроманту излишнюю жестокость. А потом это и вовсе перестало заботить, поскольку в его жизни появилась та самая отдушина — учебник по артефакторскому делу. Тот осваивал его, изучал каждый элемент от самых основ и видел в этом нечто особенное. Упокоить нежить не так уж просто, но создать артефакт, что оживит некогда умершее создание, вернет его организм к нормальному существованию и вовсе — за гранью возможного. Это, право, свело с ума. Именно в этот момент блондин уже знал, что поступит в «Высшую академию Магии» на факультет «Артефакторского дела», знал, что сделает все, но добьется успехов, создаст такую вещь, которой не будет равных во всем Междумирье. Пак не хвастался перед другими своими далеко идущими планами, он всегда им следовал молча и, вероятно, поэтому с его мнением считались многие студенты. И все же было у остальных такое, что хотелось бы иметь Чимину, что сделало бы его веру сильнее, а труд усерднее. Поддержка. Адепту и не счесть все разы, когда он с горечью смотрел на свои неудавшиеся работы, на испорченный материал с мыслью, зачем он это делает. И никто ему не мог подсказать, никто не мог положить руку ему на плечо и промолвить, что он выбрал правильный путь. От Юнги понимания ждать не стоило — Пак ведь позорно сбежал, чтобы избавиться от протекции брата, и тот никогда бы в жизни не позволил ему клепать безделушки. Чимин раз за разом поднимался собственными силами, и только он говорил себе, что не стоит печалиться понапрасну — лучшее еще впереди. Другое дело — Тэхен — юный кронпринц империи Шиисинь, баловень судьбы и единственный драгоценный сын своих царственных родителей. Для него учеба была забавой — мелким незначительным подтверждением его высокого благородного статуса. Чимину же пришлось пройти несколько кругов Ада, чтобы оказаться в единственном месте, до которого не способен дотянуться его брат. Ему пришлось доказывать свое благородное происхождение без помощи семьи, и только благосклонное отношение ректора, и определенная, пусть и не самая приятная известность их рода, позволили ему оказаться в столь уважаемом учебном заведении. У Тэхена никогда не было с родителями непониманий — матушка с отцом всегда делали для него все, чего бы он не пожелал. Он был одним из тех немногих наследников, кто разорвал свои узы с невестой, наплевав на все многовековые устои, был тем единственным принцем, кто несильно то и заботился о сохранении своего лица, заводя романы с сомнительными личностями. Кронпринц делал то, за что Чимину в ту же секунду свернули бы шею и совсем не переживал о последствиях. Герцог никогда не мог подумать, что судьба его сведет с таким как Тэхен. Видели Боги, в первую встречу он счел его глупым безрассудным мальчишкой, но кто знал, что на счету того было множество и полезных дел: Ким велел в своем государстве отстроить университеты, под его руководством крестьяне стали уверенными в завтрашнем дне. Они перестали бояться засухи и неурожая, потому что Его Высочество стал поддерживать людей в период голода и поощрять в дни изобилия. Кронпринц был зазнавшимся лишь для тех, кто того заслуживал, и Чимину довелось узнать эту его сторону, вероятно, это сделало их лучшими друзьями. Пак государства в своем распоряжении не имел, так же, как и власти с богатством. Он не думал ни о влюбленностях, ни о помощи нуждающимся — он все свободное время работал на библиотекарей, делая мелкие заговоры от крыс, пыли и мышей. Наемники платили негусто, но на жизнь, пусть бедную и без особых удовольствий хватало, благо Тэхен почти каждую неделю прибегал с коробкой сладостей из столичной кондитерской мастера Шина. По выходным юный лорд делал простенькие амулеты — те разлетались, как горячие пирожки, и, на удивление, частыми посетителями были именно ребята с темного артефакторства — у многих из них практика вообще не шла. Зачем трудиться над тем, что можно купить у зубрилы? Пак робко улыбался, делая адептам скидки — не все, конечно, сие ценили, но многие замечали, что тот — не стелющаяся перед элитой, лицемерная змеюка, а вполне себе хороший человек. Некоторые ему еще и подарочки заносили — то отменного эля или игристого вина из дальних провинций Романии, то сладости. Алкоголь адепт отдавал целителям, искренне удивляясь тому, что еще ни разу не видел их трезвыми, а выпечку и прочее делил с другом. Жизнь его бы текла так же размеренно, пусть и со своими трудностями, если бы не Юнги, так яро ненавидящий всех, кто в своем образовании не имел некромантского. Он явно стал ректором не просто, чтобы следить за порядком и чем-то себя занять в вечной скуке. Возможно на Чимина у него планы поболее, чем просто перевод на другой факультет…