Death suits you

Бернадетт проходит в парадный зал и замирает в немом восторге: все колонны обвиты голубыми пионами, гортензиями, лилиями и гиацинтами. Цветами украшены потолки с пилястрами, пол и стены с подвешенными канделябрами. Принцесса аккуратно ступает меж ваз и корзин, оказываясь на белой ковровой дорожке и осматривается вокруг, все еще не веря, что некогда холодное темное помещение превратили в райский зимний сад. — Я хотел, чтобы ты это увидела во время церемонии, — с досадой произносит Юнги, оказываясь рядом совершенно неожиданно. — Мы бы не смогли ее начать, потому что я и шагу не ступила бы, пока бы все не разглядела. — Делла Торре игриво улыбается, наблюдая затем, как слуги обвивают белый тюль вокруг цветочной арки. — Я будто оказалась в самом пантеоне двенадцати богов. — Значит, я смог тебе угодить, — мягко шепчет Юнги, оставляя кроткий поцелуй на чуть липких от розового масла губах, и получает в ответ поцелуй боле горячий, терпкий, от которого пробегают по спине мурашки. Мин кладет руку на тонкую талию, затянутую в корсет, и неторопливо переставляет ноги, будто вальсируя. Бернадетт, ведомая чужими шагами, кружится по парадному залу вместе с женихом, заливисто смеясь, и шутливо требуя таких же маленьких радостей и в супружеской жизни. Некромант в своих обещаниях немногословен, но на самое важное дает клятву: забота, щедрость и защита. Лишь на мгновение его прошивает укол совести: он думает о Чимине, который сейчас сидит в своей спальне, мучаясь от невыносимой боли в ногах. На мгновение он размышляет о своем искалеченном израненном брате, мечущемся в агонии бессилия и беспомощности. Но это секундное помешательство тонет в очередном дьявольском поцелуе, а после в не менее дьявольских глазах небесного цвета. Юнги вновь забывает о том, что на нем все еще лежит груз ответственности за герцога. Но кажется так, будто он никогда об этом и не помнил. Бернадетт выбивает все эти мысли своим тихим вкрадчивым голосом, своим мягким кротким смехом и прикосновениями — робкими, невесомыми, жаркими. Принцесса еще пару мгновений смотрит на украшаемый слугами зал, прежде чем увести жениха за собой.

***

Оркестровая музыка неприятно бьет по ушам. Чимин нервно поправляет жабо и до боли закусывает губу, лишь бы не завыть от судороги, в очередной раз сведшей ногу. Он смотрит на невесту брата и не видит ничего кроме посекундно расплывающегося рыже-белого пятна. Он шумно выдыхает, промакивая платком покрытый холодной испариной лоб и молится всевышнему, чтобы не свалиться без чувств прямо перед несколькими сотнями приглашенный гостей. Но становится все хуже. Жаркий, застоявшийся воздух с какофонией ароматов мускуса, цветов, сандала и пачули, яркий свет канделябров, звуки струнных, клавишных и духовых, сжимают словно тисками, наваливаются свинцовым одеялом и придавливают к земле. Пак беспомощно стонет, на секунду теряя равновесие, как вдруг наталкивается на кого-то позади себя. — Ты белый как лист, — над ухом звучит взволнованный шепот Хосока. — Давай я выведу тебя отсюда? — Не стоит, — голос герцога дрожит, и ему едва ли удается четко выговаривать слова. — Просто поговорите со мной… отвлеките меня… немного. — Чимин невольно цепляется ослабшими пальцами за штанину императора. — В-во что од-дета Ее Высочество? — На ней шелковое платье с кринолиновым подъюбником, — слышится ровное, будто стук метроном бормотание, и сильная рука мягко отцепляет ладонь артефактора, успокаивающе поглаживая. — Длинная, как сама ковровая дорожка фата. На голове диадема с россыпью жемчуга и белых бриллиантов. Выглядит безупречно… — театрально замолкает Хосок, — но в подметки не годится тебе, солнышко. Ты выглядишь, словно настоящее сокровище… — мужчина украдкой касается губами кончика уха блондина, вдыхая едва слышимый аромат парфюма. — О Беладонна, ты и есть сокровище. Я с ума схожу, когда тебя вижу. Нельзя же быть таким безбожно красивым! — хрипло бормочет Чон, чтобы никто, кроме герцога не услышал его комплименты и сбивчивый от такой непозволительной близости голос. — Вы мне льстите, Ваше Величество, — на измученном лице возникает слабое подобие улыбки. — Слышал, Ее Высочество выбрала лучшего в империи портного для своего наряда, а диадему делал ювелир-артефактор. Кажется, она изготовлена по образу ее семейной диадемы, которая осталась в Илладии. — Пак говорит без остановки, пытаясь оставаться в сознании и хоть немного скрыть смущение, от ощущения его с Хосоком отнюдь нецеломудренного общения и еще более нецеломудренных касаний. — И этот зал… Кто бы мог подумать, что мой извечно холодный безучастный ко всему, что касается семейных ценностей брат лично разыщет свидетелей свадьбы четы Делла Торре, чтобы воссоздать убранство того дня. — герцог кривит губы столь жалко, что у императора не остается сомнений в его чувствах. — Даже не думай принимать это на свой счет. Посмотри в конец зала, — некромант взглядом указывает на колонны, у которых скопились десятки людей со свитками и перьями, — все это фарисейство чистой воды. Твой брат терпеть писак не может, и вдруг их позвал в такой важный день? Смех, да и только. Ему нужно утвердиться, он прекрасно знает, что этот момент, где он — олицетворение заботы и внимания не пропустит ни одна бульварная газетенка. Юнги не из тех, кто будет проявлять любовь подобным образом, за его заботой всегда стоит причина. — Выходит, Ваше Величество, и те сиюминутные моменты, когда он проявлял ко мне ласку тоже предполагали причину. — Да… — безэмоционально тянет Хосок, наблюдая за тем, как Юнги надевает кольцо-артефакт на палец новоиспеченной супруги. — Он, подобно безумцу одержим тобой. То, как он удерживает тебя рядом — пугает. Пак, чувствуя себя значительно лучше, загадочно улыбается, пряча взгляд за завесой длинных ресниц, и все еще ощущает прикосновение теплой ладони к своей. Так он стоит вместе с Чоном старшим до самого конца церемонии, после чего с его помощью доходит до фуршетного стола, подхватывая бокал игристого. Все гости кругом то и дело обсуждают наряды Бернадетт и Юнги: в чьих-то словах слышится восхищение, в чьих-то — зависть. Но все в один голос твердят, что сегодняшнее бракосочетание самое запоминающееся за долгие годы. И каждый считает своим священным обязательством поздравить пару: кто-то дарит им редких пород лошадей, кто-то кареты, некоторые приносят с собой наборы посуды и украшений из драгоценных камней. На свадьбе появляется и лучшая подруга Бернадетт — Розалин — зеленоглазая шатенка в сопровождении своего лысоватого престарелого мужа с ворчливым голосом и еще более варварскими повадками. Она с самой слащавой до жути наигранной улыбкой, от которой у Чимина, право, сводит скулы, поздравляет принцессу и дарит ей нечто в коробке, расхваливая императора и предлагая как-нибудь посетить друг друга. Юнги лишь скупо благодарит за теплые слова, отвечая нечто невыразительное на идею девушки. В его темных будто бездна глазах распаляется языками пламени презрение, замечая которое, Пак лишь усмехается. Лицемер. Куда только делась его бравада отважного и честного правдоруба, не склоняющего головы даже перед королями? Герцог кривится на сию картину и отпивает глоток шампанского, не без удовольствия слушает рассказ Хосока о романе, что ему не так давно выпала возможность прочесть и наконец-то чувствует себя человеком, а не жалким его подобием. Чимин зачесывает пятерней идеально уложенный волос, заливисто смеется, краснея не то от алкоголя, не то от смущающих комплементов императора. Последний на них не скупится. Чон не знает, когда в следующий раз ему доведется увидеть артефактора, а потому наслаждается каждой секундой, что он лицезреет это белокурое совершенство, и его улыбка с лица пропадает в тот же момент, как только, к ним двоим приближается Аяно в сопровождении теперь уже супругов. — Вы здесь так очаровательно воркуете, — не без натянутого равнодушия отмечает Юнги. — О чем таком милом беседовали? — О вашей свадьбе, — в тон ему чеканит Чимин. — Все в неимоверном восторге от торжества, и я, как брат, приятно удивлен такому вниманию к деталям. — герцог осушает бокал, шумно опуская его на стол. — Ваше Высочество, — взгляд обращается к смятенной Делла Торре, — мой брат умаслил собственное тщеславие своим рассказом, что этот зал украшен в точности, как-то было на свадьбе ваших родителей? — Разве? — на бледном лице возникает удивленно глупое выражение. — Н-нет… — Бернадетт совершенно растерянно поворачивается к Юнги и смущенно опускает взгляд. — Что за вздор, Ваша Светлость? — шипит Мин, гневно взирая на герцога. — Леди, — обращается император к девушкам с подчеркнуто вежливой улыбкой, — не могли бы вы нас оставить? — он наблюдает, как обе безропотно уходят, и склоняется ближе к Паку, опаляя ухо горячим воздухом. — Его Величество, может, и скрыл весь тот срам от любопытных глаз, но в моем дворце на меня же воздействовать магией для отвода внимания?! Дерзость! — утробно низко рычит некромант, резко поворачивая голову в сторону друга. — А ты?! Смотрю мое бракосочетание навеяло тебе былые подвиги в оргиях, что ты устраивал? Вспомнил свои постыдные сладострастные ночи в домах утешения? — на губах цветет сочащаяся ядом улыбка. — Устраивать здесь эту грязь при собственной жене, в конце концов… — Здесь? — усмехается Пак, вскидывая бровь. — Да ладно тебе этой нарочитой нравственности… В этом зале много чего произошло. Например… здесь ты отсек голову императору, зарезал его супругу и умертвил их сына… — герцог манерно складывает руки в замок, взмахивает ресницами и взирает на брата притворно невинно. — Еще ты изувечил меня, вонзил клинок в руку и сломал ноги. Ну, не чудо ли? Ты с таким упованием рассказываешь всей этой глубоко неразумной знати, как спасался от отступников, как они покалечили меня — вашего дражайшего единственного родственника… И даже не краснеешь. Ведь это более лицеприятная и высокопарная история, чем то как ты в одиночку вырезал династию и заткнул рот мне… — Чимин тактично умалчивает о том, что с ним еще сотворил единокровный брат. — Ты ублюдок, Мин! — совершенно искренне и ошарашенно шепчет Хосок, заводя герцога аккурат себе за спину. — Заткнись! В бездну твое жалкое сочувствие! Сам-то чем лучше? Довел своего брата до белого каления, в то время как сам не ограничивался невестой, крутя интрижки с этим богомерзким полуэльфийским отродьем, которое тебя же чуть и не сгубило?! Я уже не говорю, что ты даже этому, — Юнги с омерзением оглядывается на своего брата, — малолетнему глупцу вскружил голову и наобещал на три казны, чтобы под исподнее лезть при каждом удобном случае. Ты ли так хорош?! Лучше скажи ему, как ты обратился! Скажи, что ты сделал с родителями той девчонки, чтобы они не порочили твою честь?! Небезосновательно, прошу заметить! И, Чимин, — император смотрит прямо в ореховые глаза, с наворачивающимися на них слезами, — ты же и сам не свят. Не ты ли убил младенца, опозорив семью лучшего друга, и воскресил его самым богомерзким заклинанием, заставив пройти через еще один круг ада? А Аяно? Каков герой: вынудил взять вину за совершенное преступление сестру убитой, и очиститься перед пантеоном богов, выбрав ее никому ненужную в жены? — Все мы друг друга стоим, — Хосок старается снизить градус раздора, и Мин с ним кивком соглашается, безмолвно удаляясь прочь. — Сволочь… — дрожащим от перехватившего дыхания голосом шепчет Чимин, смахивая непрошенные слезы. — И что самое поганое: я тоже. — он прослеживает за фигурой некроманта, наблюдает как к нему подходит Аяно, пока Бернадетт беседует с кем-то из гостей; краем глаза он замечает ту самую Розалин, что угощает обоих бокалами с шампанским и резко отворачивается, стараясь не занимать себя мыслями об императоре. — И я в том числе. — Чон выпивает до дна игристое, ставя бокал на стол. — Думаю ты знаешь, как вступают в силу оборотни. — Пак неуверенно кивает, позволяя мужчине продолжить. — Тогда я влюбился в девушку — городского лекаря, что только окончила академию на факультете зельеварения. Я был сражен ее красотой и скромностью, ее гуманизмом и состраданием к ближнему. Помню, как ухаживал за ней: лично приезжал в аптекарский дом, где она работала, одаривал ее цветами и подарками, приглашал во все возможные злачные места, но всегда получал отказ. Ей не было это интересно, как и не был интересен я. — Хосок опускает голову, жмуря до боли глаза, лишь бы выбросить эти воспоминания из головы. — В один из вечеров мне довелось напиться до той кондиции, когда я перестал осознавать себя и свои действия, но как и полагается, я привычно пошел в тот аптекарский дом. И там как назло оказалась она. Дурочка, — с горечью бормочет Чон, ногтем водя по гладкой поверхности фуршетного столика, — так хотела помочь. А я — молодой и до беспамятства пьяный хотел ее. На очередной ее отказ, в моем больном, одурманенным гордыней и высоким происхождением сознании, не возникло лучшей идеи, чем взять ее силой. И я взял. Помню как она плакала, как кричала и сопротивлялась. Но даже будь в том аптекарском домике хоть полстолицы, ни одна живая душа даже головы бы в ее сторону не повернула. А мне все равно стало страшно: пересудов о моей разгульной жизни и так хватало. И я убил ее. Убил, и не придумав ничего лучше, запрятал тело в шкаф со склянками, закрыв его на ключ. Девчонку нашли родители, вызвали городскую жандармерию, но как ты понимаешь, — император берет предложенный официантом бокал вина и делает первый глоток, — стоило им напасть на след королевской династии, как дело тут же прикрыли. А когда чета захотела восторжествования справедливости без оглядки на титулы — от них избавились. Я каждую ночь вижу ее во сне… Каждую ночь прошу у нее прощения, но знаю, что никогда его не получу. И поделом мне. Я такой же, как Юнги, Чимин. Полагаю, на этой почве и дружим. — Что ж, я даже и не пытался извиниться, — Чимин делает глубокий вдох, размазывая очередную слезу по подбородку. — Такая же высокомерная дрянь, как и мой единокровный брат, — с ненавистью выплевывает он, не в силах бороться с тем, как брови надламываются и плечи содрогаются в новом приступе рыданий. — Так! На нас уже странно косятся. — Хосок приобнимает артефактора за плечи, спешно уводя его подальше от взоров аристократии и любопытных носов представителей газет. — Поговорим в другом месте. И они неспеша, ввиду хромоты Пака, удаляются из парадного зала, но стоит им остаться наедине, как Чон подхватывает герцога на руки, унося его в указанную комнату. Там он усаживает блондина на софу и опускается перед ним на колени. Большими пальцами император стирает с бледных щек влажные подтеки, и утыкается носом в грудь, до рези в легких вдыхая такой дразнящий запах парфюма и алкоголя. Чимин трется скулами о чужую макушку и прикрывая веки признается: — Это я заставил Чонгука участвовать в воскрешении Тэхена. Он не хотел. Даже не так, — убаюкивающе шепчет артефактор, — он хотел, но в отличии от меня мыслил более здраво. Нельзя пытаться воскресить тех, кто уже умер. Вселенная не терпит нарушение баланса и пытается его восстановить. И… Тэхен ведь так страдал в последние дни… — Не так долго… — Я такой идиот, — облизывает пересохшие губы Пак, — поверил в себя, нахваливаемый преподавателями и друзьями. Поверил, что всесилен и океан мне по колено. — с уст срывается отчаянный смех, переходящий в тихий плач. — Я и вправду заставил его пройти через весь этот ужас. Я хотел как лучше, но в итоге принес ему столько страданий. Так они сидят до самого вечера, пока слуги не начинают зажигать канделябры по всему дворцу. Только тогда, Хосок нехотя прощается с герцогом, оставляя легкий поцелуй у виска на прощание, и обещает приехать при любой возможности. Пак в ответ обнимает императора так крепко, как только может, а после с печалью в глаза следит за тем, как высокая фигура скрывается за дверью кабинета, оставляя за собой лишь воспоминания об этом дне. Чимин вновь остается один. Он смотрит на свои ладони, еще некоторое время думает о Тэхене, а после, наконец, решает навестить Аяно, испытывая, некоторое чувство стыда за свое отвратительное отношение к ней. Опираясь на трость, герцог покидает кабинет, и неторопливо шагает в сторону покоев жены, предполагая застать ее там. И действительно слышит знакомый голос за дверью. Тихий. Спутанный. Страстный. — Ваше Величество, так прекрасно! — некромантка лепечет нечто несвязное вперемешку со стонами и всхлипами на грани рыданий. — Я… О Беладонна, вы просто незаконно хороши! Пак приоткрывает тяжелую дверь, и заглядывая в образовавшуюся щель, право, думает, что он окончательно спился… Или тронулся умом. Его «благоверная» в этот момент стягивает с себя последние элементы одежды, оставаясь в чулках, прежде чем оседлать Юнги. Последний не то чтобы сопротивляется, но опасения высказывает, просит быть благоразумнее, и шепчет, что слишком много алкоголя употребил, чтобы считать собственные действия верными. — Ну, что же вы, Ваше Величество? — Аяно берет чужую ладонь в свою, ведя ею вдоль ложбинки меж грудей, останавливаясь у самой промежности. — Будьте смелее и ни о чем не жалейте! Я, — почти стонет принцесса своим звонким хмельным голосом, — к слову, ни о чем не жалею! Вы такой сильный, — она податливо трется о складки грубой ткани чужой одежды, — такой благородный! — чуть пухлые покрытые цветочным маслом губы накрывают сухие напротив, жадно и страстно целуя, — такой необходимый! Я ведь уже долго за вами наблюдаю, — аккуратная ухоженная ладонь ложится на пах, чуть сжимая член, и ягодицами девушка садится на него, мерно покачиваясь и имитируя фрикции. — Ваш брат, быть может и хорош, но лишь с вами, я чувствую себя такой живой… Желанной и желающей. — Что же мы творим… — Юнги касается тонкой талии в попытке стянуть с себя тело, но его останавливает цепкая рука Ли. — Нам, верно, не следует… — его губы вновь оказываются в плену чужих, и тогда он окончательно теряет здравый рассудок. Император переворачивает Аяно на спину, и оказываясь сверху, оставляет влажные горячие поцелуи на плечах, ключицах, ореолах сосков, с каждым прикосновением спускаясь все ниже. — Тьма! — некромантка выгибается дугой, чувствуя в себе кончик чужого языка, путается ладонью в черном как смоль волосе императора и сжимает почти до боли, двигаясь упругими покрытыми испариной бедрами навстречу. Пак с ужасом и отвращением, но не в силах остановится, наблюдает за тем, как брат ласкает его жену, как та покорно ему отдается и содрогается в бурном оргазме, после вновь целуя. Он находит в себе силы закрыть двери лишь тогда, когда Юнги полностью оголяется и вжимает принцессу лицом в постель, прежде чем толкнуться внутрь ее лона. Герцог тянет на себя ручку и чувствует, как дрожит от напряжения ладонь. Вся кровь приливает лицу, и едва ли удается себя сдержать, дабы не взвыть от высшей степени омерзения. — Какого Дьявола?! — про себя восклицает артефактор, все еще надеясь, что ему произошедшее лишь приснилось, и понимая, что это не так. — Пару часов назад мне высказывал за то что я как-то неправильно трогаю его друга и сам сейчас трахает чужую жену? — Чимин хлопает себя по лицу в попытке немного успокоится, и, наконец, подхватывая трость, спешит уйти подальше от той злополучной комнаты. Зал окутан мягким светом огоньков свечей и десятки гостей пляшут мазурку, заливисто хохоча и дурачась. Бернадетт наблюдает за этим с неприкрытым восхищением, лишь изредко оглядываясь в поиске кого-то, и Пак голову на отсечение дать готов, что этот кто-то — Юнги. Он замечает официанта и подходит к нему, чтобы взять бокал, как неожиданно сталкивается взором с Делла Торре. Артефактор делает глоток шампанского, прежде чем ответить на немой вопрос в ее глазах. — Он организовывает встречу круглого стола, так что не советую его отвлекать, — беззастенчиво врет герцог, вспоминая, в какой встрече его брат участвует на самом деле в данный момент. — Ты же ведь понимаешь, что эта свадьба в том числе и для того, чтобы наладить отношения с соседними государствами и обзавестись союзниками? — Думаешь я такая дура, чтобы этого не понимать? — возмущенно до глубины души, шипит принцесса. Чимин скрывает презрительную усмешку за бокалом, сдерживаясь, чтобы не выпалить правду. Какой еще можно считать эту дурочку, которая не в состоянии пораскинуть мозгами, и предположить, что все официальный встречи устраиваются через день после свадьбы, а то и позже? Более того, подготовкой зала император никогда не занимается, за имением дел поважнее. Пак наблюдает за Делла Торре пытаясь понять, действительно ли эта девчонка столь скудоумна, или она о чем-таки догадывается, но не желает знать правды? Он допивает бокал шампанского, но так и не слышит более вопросов, потому отходит к углу зала, наблюдая за плясками. Те самые запахи амбры, пачули и мускуса уже не кажутся такими удушающими — они смешиваются с ароматом цветов и фруктов, оркестровая музыка пусть и громкая, но такая задорная, что герцогу самому хочется броситься в пляс. Он вспоминает, как когда-то в детстве бывал на балах: он танцевал с такими же как он неопытными совсем юными герцогинями в их пышных шелковых и парчовых платьях с кринолиновыми подъюбниками, как получал от них робкие знаки внимания и иногда даже признания в симпатии. Чимин чувствует, как горлу подходит ком. Он тяжело сглатывает и натянуто весело продолжает смотреть на аристократов, отплясывающих шапеллуаз. Перед глазами проносятся зеленые, розовые, небесно голубые рюши и подолы платьев, черные, темно-синие и красные рукава камзолов знати. Пары кланяются друг другу в знак признательности за танец и оркестр на некоторое время утихает, чтобы вновь залиться мелодией для очередного танца. Чимин хочет взять еще один бокал, но пересиливая минутную слабость, отзывает официанта. Пора остановиться. Он, быть может, ощущает себя, как никогда паршиво, но это вовсе не повод напиваться до состояния беспамятства. И если так уж подумать, обижаться в этой ситуации не на что: герцог никогда не любил Аяно, и последняя давно уже об этом догадалась, у него у самого который год эти неясные слишком тесные отношения с Хосоком, а за Юнги следует переживать скорее Бернадетт, чем ему. Пак остается в одиночестве совсем ненадолго, пока к нему не подсаживается незнакомка. Стоит отметить, приятной наружности: светлое лицо, тонкие черные брови, узкий некрупный подбородок и в целом мягкие черты. — Скучаете, Ваше Светлейшество? — незнакомка протягивает руку, и Чимин подчеркнуто вежливо прикасается к тыльной стороне ладони сухими губами. — Не то чтобы, просто немного устал и достаточно выпил. — артефактор не находит в себе сил для излишнего жеманства. — Полностью вас понимаю. Кстати, хотела сказать, что соболезную вашей утрате. — Это вы о чем? — герцог поворачивается к собеседнице, недоуменно вскидывая бровь. — Я говорю о Его Высочестве Ким Тэхене. Насколько мне известно, вы были лучшими друзьями. — девушка беззаботно улыбается по-детски болтая ногами, обутыми в шелковые туфли. — Не успел Шиисиньский принц воскреснуть, как тут же скончался вновь. Сюрреалистично как-то, не находите? — Кто вы такая? — в голосе артефактора проскальзывает неприкрытое раздражение. — Откуда вы знаете меня и мой круг общения? Что вам вообще нужно? — Кто я такая? О, это не столь важно, мы даже не знакомы. Мне просто стало до жути любопытно, кто же вы все-таки такой и что из себя представляете. Кроме того, я заметила, что ваши отношения с правителем второй империи не такие уж и дружеские, как вы хотите это выставить. — брюнетка поправляет ленту в волосах и запрокидывает лицо, жмурясь, будто под лучами солнца. — Он вам, видимо, нравится, но вы не можете себе в этом признаться. А вот Его Величество Чон может… Трудно не обратить внимания на то, как он смотрит на вас. Так вожделенно и с таким благоговением. Хм, — незнакомка издает невнятный смешок, вдруг доставая из складок платья веер и обмахивая себя им, — моя сестра мечтала, чтобы он на нее так смотрел. Кто же мог догадаться, что правитель второй империи — мужеложец? — О тьма! Прекратите этот вздор! — Пак вскакивает, с ужасом взирая, на все еще незнакомое ему лицо. — Какая в бездну «сестра»? Какие отношения? Не смейте порочить имя Его Величества и мое! — Что же, неужели вы не знаете, что Его Величество хотел сделать вам предложение? — незнакомка наклоняет голову в бок и взгляд ее в момент кажется таким ледяным, что Чимина захлестывает волна холодного осязаемого страха. — Он был готов расстаться со своими привычками, отбросить прошлое лишь бы быть рядом с вами. Хотите сказать это высшая степень дружбы? — с уст срывается смех — неискренний, неестественный, жуткий. — Да ладно вам этого дешевого притворства. Вы все прекрасно поняли, о чем я вам здесь толкую. А сестру? Сестру и вправду в бездну. Ее чувства уже не имеют никакого значения. Пак полностью обескуражен: он взирает на гостью с неприкрытым испугом, не зная, что ему делать, а последняя будто и не собирается уходить, продолжая сидеть на софе и все также по-детски-незатейливо болтать ногами в шелковых туфлях. И вдруг она опускает взгляд на голени герцога, подозрительно и задумчиво хмурясь. — Слышала, что хромать вы начали после встречи с отступниками… Говорят они лишили вас магии и сломали вам ноги с помощью заклинания. — брюнетка вновь загадочно улыбается, ноготком скребя по складке собственного платья. — Я не чувствую их энергии. Скорее не так… я вообще никакой магии не чувствую, — вкрадчиво шепчет она, и тянет руку к лодыжке герцога, но тот отскакивает, будто ошпаренный. — Ну, что же вы так? — потешается девушка, все же убирая ладонь. — Я не собираюсь вас кусать. Вы мне очень даже приятны. — Просто скажите, что вам нужно?! — Чимин сводит брови к переносице от вновь возникшей боли и с трудом опирается на трость. — Я же говорю: ничего. Меня лишь одолевает любопытство к вашей персоне. — незнакомка останавливает официанта и с благодарность принимает бокал вина, отпивая совсем немного. — И все же позволю себе вернуться к той самой встрече с отступниками… которой, смею предположить, не было. — остальную часть алкоголя она выпивает залпом. — На вас нет ни капли их чар. Зато есть некоторые другие… Ваши собственные, например… Ммм, — девушка прикрывает глаза, слегка принюхивается и вновь внимательно смотрит на и без того растерянного герцога. — Да, ваша магия и лишила вас резерва… Какое-то заклинания из разряда самоубийств что-ли? Да ну нет… На человека, желающего оборвать свой век вы не похожи… Отзеркаленная кем-то магия… Нет. Остался бы след и того, кто отзеркалил… Полагаю, — черные, как сама бездна глаза загораются пламенем, — откат! Беладонна, как я могла забыть что вы артефактор?! Это ведь был откат от артефакта? Пак на это ничего не отвечает, но, кажется, визави в его словах и не нуждается. Она говорит без остановки, говорит столь последовательно, логично, а что самое главное верно, что Чимин отчаянно сражается между желанием уйти и дослушать эту сумасшедшую. — Жаль ноги вам сломали физическим воздействием, — тянет брюнетка, с досадой кривя губы. — Тогда я смогла бы определить, кто это сделал. Но, стало быть, против этого человека вы использовали силу артефакта? — и этот вопрос также остается без ответа. — Тогда следует рассуждать немного по-иному. Если вам сломали ноги не отступники, но вы и ваш брат утверждаете, что это они, значит, имя истинного виновника говорить вам невыгодно. Будь это прошлая императорская семья, вы ни за что не скрыли бы эту информацию. Зачем? Это ничто иное, как возможность выставить предыдущую правящую династию в дурном свете. Думаю, это все же кто-то из вашего близкого круга. А ближе Его Величества Чон Хосока и вашего брата я никого не могу припомнить. И будь это первый, вы бы никогда не продолжили с ним свое общение, но если речь о Мин Юнги… встреч избегать гораздо сложнее. Смею предположить, что это он. Чимин опускает взгляд: он чувствует себя до жути отвратительно, вновь вспоминая тот вечер. Он трет свою ладонь, пытаясь избавиться от фантомной боли в ней, но это оказывается совершенно бесполезным. Страдание — чистое и всепоглощающее, спрятано гораздо глубже, чем в теле. В самой душе. Пак часто моргает, понимая, что вот-вот заплачет и едва себя сдерживает, вновь не менее грозно смотря на незнакомку. — Я надеюсь вы закончили этот спектакль? — в голосе больше нет страха и дрожи — только вселенская усталость и легкое огорчение от собственной слабости. — Я прошу вас покинуть этот дворец по-хорошему, пока я не вызвал стражу, и вас не вывели силой. Пак больше не намерен продолжать разговор. Он, игнорируя острый приступ боли, до побеления костяшек сжимает трость и удаляется из зала, держа путь в собственные покои.

      ***

Первое, что ощущает Аяно: сводящая с ума головная боль. Она измученно стонет, прикладывая ладонь ко лбу, а после лениво скользит ею к груди и ниже сантиметр за сантиметром, отмечая, что на ней нет никакой одежды… кроме чулков. Принцесса тяжело приподнимается, смотрит в сторону и видит спящее лицо Юнги. Почти срываясь на полный ужаса крик, она в последний момент успевает себе зажать ладонями рот, чтобы на ее вопли не сбежалась прислуга, и что хуже — новоиспеченная жена. Некромантка, прикрываясь исподним, забегает в ванную комнату, где судорожно приводит себя в порядок: умывается холодной водой, чтобы прийти в чувство, расчесывает спутанные волосы и наспех одевается. Проходит несколько минут, прежде чем Аяно собирается выйти, но вдруг останавливается. Она ни чуть не готова. Она не готова встретиться с императором, не готова посмотреть ему в глаза, не готова признаться себе в том, что сожалеет только об одной вещи: что не выбрала его раньше. Осознание, что Мин привлекает ее, окончательно пришло лишь сейчас, когда они совершили этот ужасный поступок, и в этот момент, она совершенно не хочет услышать, что эта ночь была ошибкой. — Была не была, — разбито шепчет принцесса, ступая в комнату и сталкиваясь взглядом с Юнги. — Темных дней, Ваше Величество. — Темных как Бездна, — сухо отшучивается последний, продевая в петли пуговицы брюк. Ли подходит ближе к некроманту, помогая ему застегнуть рубашку и жилетку, поправляет черный взъерошенный волос и, наконец, смотрит тому в глаза. Черные лисьи глаза, на дне которых не отражается ровным счетом ничего. Аяно нервно приглаживает складки на одежде, и зажмуривая глаза, тянется к губам напротив, как ее беспардонно вздергивают с силой удерживая за плечи. — Что же, и правда не стоило столь наивно полагать, что вы верно оцените ситуацию… — раздосадованно начинает император, ослабляя хватку. — Мы сейчас оба обручены, а вы и вовсе — на моем брате. Я вас прошу быть благоразумной, и все что было между нами оставить в этой комнате. — Мин замечает наворачивающиеся на глазах принцессы слезы и обессиленно мычит. — Ваше Высочество, будем честны, я не из тех, кто покупается на чужие страдания. Я, верно, показался вам мягкосердечным и чутким? Забудьте. Я далек от того образа, что вы себе нарисовали. — голос с каждым мгновением становится на тон ниже и все более раздраженным. — Давайте поступим так: я скажу, что уснул в зале для переговоров, вы тоже притомились и отдыхали в своих покоях. Мы друг друга не видели. Мы друг с другом не были. — Собираетесь врать вашему брату и вашей жене? — Аяно отчаянно хватается за чужое запястье, не позволяя мужчине уйти. — То есть сможете и дальше смотреть в глаза этой девице, которую вы так подло обманули? А ваш брат? Да, я перед ним виновата, но именно вы ему самый близкий человек! — по ее щекам пробегают первые слезы. — Ты верно мыслишь, но делаешь неверные выводы. — некромант сводит брови к переносице, цепляя пальцами тонкий дрожащий от рыданий подбородок. — Чимин мне действительно самый близкий человек, поэтому я и исхожу из его интересов, и этот интерес заключается в том, чтобы он никогда в жизни не догадался, что его «благоверная» супруга объезжала член его брата. — Юнги подчеркнуто вежливо улыбается и берет с кровати камзол, накидывая себе на плечи. — А сейчас я спешу откланяться. — Только попробуйте уйти! — кричит ему вслед некромантка, расстегивая свое платье. — Я скажу правду всем! У меня доказательств больше, чем у вас. Мин разворачивается на каблуке и смотрит теперь уже в упор на принцессу. И как назло та оказывается права: подтверждения проведенной вместе ночи у нее, действительно, имеются. Император скользит взглядом по обнаженным плечам, узкой грудной клетке с едва выступающими ребрами, ареолам сосков, тонким бокам к самому лобку, с досадой отмечая, что каждый участок кожи сплошь покрыт гематомами и укусами. Аяно смотрит на мужчину в ответ своим немигающим взглядом, не представляя, как еще ей добиться хотя бы намека на взаимность. Глупо? До смеха, вот только Ли и терять то нечего: она третья по счету принцесса, которая и без обвинений в убийстве вряд ли бы заняла престол, она замужем за человеком, который в ней и женщины то не видит. И сейчас, даже если она и не добьется положительного ответа со стороны Его Величества, то по крайней мере счастье той проклятой илладийской беглянки уже не будет резать ножом по сердцу. — Я ведь был с тобой до последнего вежлив, — устало тянет Юнги, приближаясь к обнаженной девушке. — Я же просил тебя быть благоразумной, но ты как-будто напрашиваешься на другое обращение, — он зажимает рот Аяно, заглушая отчаянный крик и вдавливает ее в кровать, сдирая цепкими пальцами остатки одежды. — Почему все принцессы такие тугодумные? — Мин что есть силы давит на каждый укус на дрожащем от боли теле, после чего шепчет заклинание излечения, переходя к следующему следу. Жена брата визжит от боли в прижатую ко рту ладонь и всячески уворачивается от прикосновений некроманта, столь неприятных в этот момент. Она чувствует, как раз за разом в ее теле будто остается ожог, но крепкая, почти титаническая хватка императора, не позволяет сдвинуться даже на сантиметр. Аяно сквозь застывшие слезы смотрит на лицо того, кто вчера говорил ей столько смущающе-приятных вещей и не может поверить в то, что это один и тот же человек. На миг становится так больно и плохо, что пересиливая себя, она вгрызается в руку Юнги, стискивая зубы так отчаянно, как только может. — Дрянь! — император вырывает ладонь, ударяя ею же по бледной, мокрой от слез щеке, и игнорируя удивленно-испуганный взгляд напротив, наконец заканчивает с заклинаниями, оставляя совершенно чистое без единого следа, тело. — А теперь попытаюсь объяснить еще раз, — вкрадчиво шепчет Мин, стискивая пальцами подбородок принцессы. — Если хоть одна живая душа узнает, что между нами что-то было, я избавлюсь от тебя. — Вы… — Да, ты все верно расслышала. — черты лица императора опасно заостряются, и весь его вид, говорит о том, что спорить с ним в эту секунду чревато. — Пойми, наконец, что в этом доме никто не придет тебе на помощь. Отец сбросил тебя подобно грузу со своих плеч, в Чимине, может быть, и заговорит чувство вины… Но ты правда думаешь, что он пойдет против меня? Смешно. Я совершал дела и похуже, но у моего брата, как видишь ангельское терпение и не такое крепкое здоровье. Бернадетт? Да она первая, кто заплатит проклятийникам, чтобы сжить тебя со свету. Поэтому очнись и начни вести себя здраво. Юнги раздраженно растирает саднящую ладонь, и не оборачиваясь, выходит из комнаты. Аяно остается одна. Она смотрит на собственные изорванные чулки, разошедшееся по швам платье и уже не сдерживается, плача навзрыд. Почему же сейчас как никогда плохо? Некромантка и сама не в состоянии осознать, по какой причине вместо здоровой злости и желания отомстить, она не испытывает ничего кроме горького чувства одиночества и брошенности. Хочется выбежать из комнаты, хочется броситься вслед императору, кинуться в ноги и умолять… Умолять быть рядом, не оставлять одну и приходить хотя бы в тайне. Принцесса с горечью смотрит на кольцо на безымянном пальце и представляет, что бы было, если бы надел его ей Юнги. Была бы она такой же счастливой, как Бернадетт? Обсуждали бы ее свадьбу также? Аяно замечает на прикроватном столике свежие газеты, но не желает знать, что в них написано — одним движением ладони она придает их огню, наблюдая за тем, как языки пламени пожирают бумагу, оставляя после себя лишь хлопья пепла. Последние под действием легкой магии улетают через окно, но это не приносит ни капли облегчения. Там точно были новости о бракосочетании, вероятно, все империи только и говорят о новой королевской чете. Редкие всхлипы прерывает стук в дверь, и на совсем тихое «войдите» в покои проскальзывает служанка с подносом в руках. Последний она ставит на тот самый столик, где лежали газеты, и передает принцессе в руки небольшой, аккуратно свернутый вчетверо лист бумаги, прося обязательно прочитать, после чего, игнорируя все вопросы, удаляется. Лишь пустой взгляд женщины, брошенный напоследок, заставляет Аяно осознать, что та находится под магическим воздействием и совершенно не отдает отчет своему поведению. В корзинке лежит несколько свежеиспеченных булочек, над тарелкой струится дым от яиц пашот, политых густым соусом на основе сыра, желтка и лимонного сока. Ли игнорирует еду и тянется к чашке с еще горячим кофе, неторопливо делая глоток, после чего она, наконец, разворачивает бумагу и читает содержимое. «Мне действительно стыдно за сегодняшнее утро, Ваше Высочество. Вам может показаться, что я считаю виновной в этой ночи исключительно вас, но это не так. На мне лежит гораздо большая ответственность, чем хотелось бы. Я жалею, что причинил вам боль и жалею, что посмел вам дать ложную надежду, жалею, что дал слабину вчера и поддался вашим чарам. Я хочу, чтобы мы преодолели эту ситуацию и разошлись, будучи в хороших отношениях. Я сообщил моему брату, что вы плохо себя чувствуете, и хотите остаться в своих покоях, поэтому прошу вас, примите завтрак у себя в комнате и постарайтесь ее не покидать сегодня. С искренними извинениями, Его Величество Мин Юнги.»