Death suits you

Когда Чимин впервые за несколько месяцев встречается с Юнги, он, право, его не узнает. Его брат за это время будто на десять лет постарел: взгляд его потухший не выражает ничего кроме усталости, волосы пусть и идеально уложены, но лишены всякого блеска, а в юношеском стане нет той присущей возрасту легкости — лишь непосильная ноша, едва заметная на безупречно ровных плечах. Мин проходит в поместье, и Пак успевает отметить, что движения некроманта ранее излишне расслабленные сейчас до ужаса выверены, отточены до самых мелочей. От наблюдений становится поистине жутко. — Подайте чаю к столу, — голос брата совсем низкий с легкой хрипотцой, но достаточно громкий, чтобы все слуги в доме бесшумно засуетились. — А ты лучше расскажи, как проводил время. — Обучался грамоте и немного фехтованию, — смущенно бормочет юный герцог, семенящей походкой следуя за облаченной в парадную военную форму фигурой. Он замечает на себе секундный прожигающий взгляд и чувствует себя под ним до ужаса отвратительно. Его оценивают. Чимин следит за мимикой некроманта и каждым сантиметром кожи улавливает, презрение, сочащееся в чужом взоре, ощущает раздражение, впивающееся иглами в лицо, заставляющее посекундно краснеть. Мин все также молча проходит в столовую, присаживается за стол и неторопливо отпивает горячий чай. — Говоришь, что занимался фехтованием… по твоей нынешней форме не скажешь. — Я… Это было не так часто, — Пак опускает взгляд на собственные дрожащие руки, пытаясь вспомнить, когда в последний раз испытывал такую давящую неловкость. — Я много читал. — Правда? — Юнги вопросительно вскидывает бровь. — И что же ты нового узнал в процессе чтения? — Про артефакты… Как их делают, — блондин давится обжигающе горячим чаем, лишь бы не так убого выносить собственные паузы и неразбериху в мыслях. — Про то как их изготавливают, какие плетения, что значат. — В общем, ничего полезного. Юнги рассматривает по юношески нескладное пухлое лицо с небольшими глазками и уж слишком большими губами. Гротескное зрелище. На секунду он задумывается, как у такой красавицы, как Миен мог родиться кто-то вроде его брата: какой-то бесформенный, с непропорциональными чертами и извечно глупой улыбкой, от вида которой хочется с сожалением промолчать. Мин замечает, как Пак осторожно выуживает из вазочки печенье и заметно хмурится. — Положи, — нетерпящим тоном приказывает он, замечая, как замирает рука с песочным тестом у пухлых губ. — Ты не в той форме, чтобы отъедаться выпечкой. Чимин обиженно откладывает десерт и допивает горький совершенно несладкий чай, боясь чем-либо еще вызвать гнев брата. Последнему это и не нужно. Он и так бесконечно зол. Юнги кажется устал замечать ошибки юного герцога: неправильно лежащую в руках ложку, совершенно неуклюжее использование ножа, локти лежащие на столе и его ссутуленную спину. Еще секунда и некромант поднимается со своего места подходя к блондину сзади. Пак встревоженно выпрямляется под натиском ладоней, и не смеет пискнуть, даже когда скользнув руками вниз, ударяется предплечьем об острый деревянный угол. В конце концов трапеза, более похожая на пытку подходит к концу. Пак стыдливо сбегает в свою комнату и быстро прячет все книги, связанные с артефакторикой в страхе, что в любой момент они могут оказаться в топке вместе с дровами. Но вскоре он осознает, что все его домыслы не имеют никакого смысла. Мин не приходит. Чимин не слышит его твердых грузных шагов, не слышит шелеста ткани формы. Совершенно ничего не происходит. Окончательно убедившись, что брат не придет, он сам покидает спальню, бесшумно ступает вдоль коридора, к той самой двери. Шепот. До ушей доносится болезненный стон и тихое неразборчивое бормотание до жути жалобное и какое-то что ли ничтожное. Герцог как можно тише приоткрывает дверь и всматривается в сумрак в попытке различить очертания мебели и наконец тихо проскальзывает в спальню. Он подходит на цыпочках к кровати и замирает, перед блестящим от пота лицом. Брови брата надломлены, его губы дрожат, а ресницы — тонкие и длинные лихорадочно трепещут. Маленькая ладонь едва касается мокрой рубахи и поднимается в такт тяжелому рваному дыханию. — Юнги! — неуверенно зовет Пак, присаживаясь на самый краешек кровати. — Ю-Юнги, — вновь повторяет он, и едва ли не скулит от отчаянья, борясь между первобытным ужасом и желанием помочь. — Т-так больно! — на Чимина взирают совершенно черные с сетью вздувшихся сосудов вокруг глаза — пугающие, преисполненные страданием и ужасом, а его тонкое запястье стискивает крепкая сильная рука некроманта. — Мне очень б-больно, Миен… — Я н-не… Юный герцог не успевает вымолвить и слова, как оказывается на кровати, прижатый лицом к крепкой груди. Он неловко касается бока в попытке обнять совсем обезумевшего брата, но чувствует на своей ладони нечто теплое, невольно опуская взгляд. Кровь. Он смотрит на собственную испачканную в ней ладонь и вновь поднимает глаза, пытаясь уловить взор напротив, но понимает, что в таком состоянии Юнги это бессмысленно. Пак высвобождается из хватки, обещая, что никуда не уйдет, и аккуратно обнажает рану, снимая рубашку и разрезая легким заклинанием бинты. Открывшаяся картина на мгновение повергает в шок. Истерзанная плоть, обнаженная до кости, наспех залеченная, уже начинала гноиться и от этого вида Чимину на секунду захотелось вывернуть из себя остатки ужина. Он чувствует, как на глазах наворачиваются горькие слезы, а подбородок дрожит от сдерживаемых всхлипов: Юнги все это время скрывал адскую боль. На его лице за все часы не дрогнул ни один мускул, и юному герцогу становится до жути стыдно за свои мысли и ненависть к брату. Тот может и грубый, бесчувственный, но стоило бы догадаться, что время проведенное на поле брани не проходит бесследно. Пак смотрит на мечущегося в агонии и тяжелеющей с каждой секундой лихорадке Мина и, наконец, берет себя в руки. Он тихонько, чтобы ни одна живая душа в доме его не услышала, проходит в аптекарскую комнату, где готовит отвар из лечебных трав, и перелив его в бадью, вместе с чистым полотенцем относит в спальню. Там он промывает раны от крови и гноя, меняя пропитанные ими тряпки. Чимин, закусив до боли губу, слушает стенания Юнги и едва слышно шепчет нечто успокаивающее. — Нужно иссечь, — голос брата наконец становится внятным, пусть и тихим. — Ш-широк-ко рас-секи рану и-и ос-смотри ее. Пак послушно идет в аптекарскую комнату, откуда возвращается с набором лекарского инструментария. Там он нащупывает скальпель с длинным остроконечным лезвием и делает глубокий длинный разрез. Из него начинает сочится гной и сгустки крови, которые артефактор тщательно удаляет, из раза в раз промывая отваром. После он прикладывает пасту из лечебных растений к ране, укрывая покрытое испариной тело легкой, но теплой периной. — Тебе нужно отдыхать. Я скажу прислуге, чтобы тебе подали завтрак в комнату.

***

Пак еще крепче сжимает в руках тетрадь прежде чем войти в подвал. Он думает о том, про кого написано в ней: о том Юнги, которому не суждено было стать императором, отцом… которому даже не суждено было вернуться с войны. Чимину нужно знать, что же в итоге произошло с государством, что в итоге случилось с точной копией его самого. Почему на гробнице его двойника было написано то страшное пророчество и почему оный погиб в столь молодом возрасте. Герцог делает тяжелый вдох, прежде чем сделать робкий шанс навстречу секретам его династии. В воздухе витает тяжелый затхлый запах, оседая на легких и вырываясь приступами удушливого безостановочного кашля. Пак чувствует, как слезятся его глаза и еще добрые несколько минут привыкает к сумраку комнаты. Наконец становится тихо. Герцог растирает засаднившее горло и с помощью факела зажигает пару канделябров, прежде чем поставить его в бра. Света все равно не хватает, чтобы внимательно все оглядеть, но Чимину удается заметить в углу кипу бумаг, скрепленных сургучной печатью, и он направляется к ним. — Распоряжения об аресте, распоряжения о даровании помилования, распоряжения о высадке зерновых культур, — артефактор одну за одной откладывает бумаги, пока наконец в его руках не оказывается увесистая книга в кожаном переплете. — «Летопись о Хинэра». — Пак на секунду теряется, прежде чем вспомнить, что империя Хиносаи и была образована путем слияния Хинэра и Орсаки — сильных в давние времена государств. Он аккуратно открывает первую страницу и внимательно вчитывается в содержимое. Язык отличается от нынешнего, но некоторые вещи герцогу становятся вполне понятными. Мин Чимин и Мин Юнги, судя по содержанию, являлись детьми королевской четы. Юнги как старшему сыну надлежало стать императором, с юных лет он был помолвлен с наследницей Орсаки, однако, как артефактору уже было известно со слов брата — кронпринц в возрасте семнадцати лет отправился на войну, где погиб в сражении. Мин Чимин являлся следующим наследником, однако и ему не удалось занять престол: некто из круга герцогов первой крови, сговорившись с правителем соседнего государства, совершил военный переворот, в ходе которого были убиты родители, а сам принц был сослан в темницу. Там он провел пять или семь лет (Пак не смог вспомнить, какое число обозначала написанная цифра), после чего ему удалось сбежать. Странствия единственного выжившего наследника Хинэра остались загадкой, но стоило ему вернуться в собственное государство, как полетели головы всех предателей. «Четыре дня и ночи потребовалось беглому государю, чтобы окрасить столицу в алый», — шепотом читает написанное герцог. «Младший из братьев Мин не только вернул себе престол, но и лично сорвал голову предателя и убийцы своих родителей с плеч, после чего предал его бездне», — Пак на секунду задумывается, что означает последний оборот, и на единственный миг предполагает, что учитывая силу принца, вполне могло такое случиться, что он овладел магией бездны. Принц умер в возрасте тридцати лет, будучи сраженным коалицией других государств, после чего на престол взошел сын тогда уже императрицы Орсаки. Несмотря на то, что прямо об этом не говорится, Чимин прекрасно осознает, что, вероятно, принцесса еще тогда, до отправления на войну, понесла от Юнги, раз именно ее ребенок получил место на троне. Не понятно только одно: что же такого сотворил Мин, что ряд правителей объединились, дабы изжить его со свету. Пак закрывает книгу и не в силах удержаться, подходит к гробнице, с усилием отодвигая тяжелую каменную плиту. — Так похож, — бормочет герцог, разглядывая черные как смоль волос, прикрытые веки и длинные ресницы, а после — пухлые белые как фарфор губы. — Они все, верно, предали тебя… Вероятно, ты был совсем один на этом поле брани… — пальцы невольно касаются щек будто в попытке стереть невидимые слезы, после чего скользят к нетронутому времени камзолу. Чимин хмурит брови, и мысленно прося прощения у мертвого двойника, внимательно прощупывает одежду на предмет любых небесполезных вещей, и ему удается отыскать во внутреннем кармане жилета свернутую бумагу. Пак бережно ее разворачивает, вчитываясь в искусно выведенные вензеля. «Ваше высочество, наследный принц Ким Тэхен. Вероятно, преисполненный ненавистью, и, каюсь, оправданной, вы сие письмо даже не вскроете. Но если случится великое чудо, я буду бесконечно рад. Мне, признаться, совершенно не жаль вашего дражайшего друга, я не терзаю себя муками совести за столь подлый ответ на доброту его семьи, ибо вижу в них врагов, сгубивших моих собственных матушку и отца. Бесконечно мне больно лишь от того, что вы мне не даете ни единого шанса показать, что я не так уж плох, что сердце мое принадлежит лишь вам, что тело и дух будоражат ваши теплые глаза цвета меда из луговых цветов. Вы отвергаете все мои непритязательные приглашения на ужины, встречи и балы, но я позволю себе еще раз просить вашего присутствия на скромном вечере в моем дворце. Вы можете заглянуть всего на секунду или минуту — на столько, на сколько хватит вашего терпения и сиюминутного любопытства. Я буду и сему безмерно рад. А коли случится такое, что ни на одно письмо из тех, что будут мною написаны, вы не ответите, а забегая вперед, я смею вас уверить, что таковых будет еще великое множество, я буду просить всех Богов пантеона лишь об одном: чтобы в одной из предстоящих мне жизней, они даровали нам с вами судьбу немного более близкую, чем эта. С почтением, Его Величество Чон Чонгук.» Чимин переводит взгляд с письма на лицо покойного принца и пытается придумать хоть одну причину, по которой оно могло оказаться в кармане его камзола. Но не найдя в голове ни единой идеи, артефактор кладет бумагу обратно, и вновь возвращается к кипам документов и семейному архиву. С уст слетает тяжелый вздох. Пак вновь со всем старанием принимается внимательно изучать написанное, и проделанная работа не проходит даром: он точно убеждается в том, что его двойник был убит по причине владения магией бездны — запрещенной и очень опасной. Ее особенность заключается в том, что она черпается из всего окружающего, но самое главное из первозданного источника. Если всем магам даруется лишь малая часть энергии источника, больше которой не возьмешь, то маги бездны способны черпать из него силы на свое усмотрение без каких либо ограничений. Магия бездны — единственная, способная трансформировать пространство и время. — «Вначале ты учишься поглощать энергию из небольших предметов — бабочки, цветы, перья птиц — все что поместится в руку,» — шепотом Чимин вспоминает написанное в книге, подаренной Хосоком, — «но далее это приводит к тому, что бескрайнее бушующее море, бесконечные непроходимые леса становятся твоим резервом. — Самая древняя магия, пройдя сквозь вехи истории все еще остается самой могущественной» Пак, окончательно утомленный и довольный проделанной работой пытается встать, но понимает, что у него совершенно нет на это сил. Он наконец чувствует, как ноют и горят огнем затекшие ноги, и от невыносимой боли измученно стонет. — Беладонна, я уже тебя потерял, — вглубь подвала проходит Юнги, рассеивая светящуюся на ладони сферу и помогая брату подняться. — Спасибо. Пак пытается самостоятельно сделать шаг, но путаясь в собственных ногах чуть ли не падает, в следующую секунду оказываясь в теплых руках. Мин помогает дойти в столовую, и они садятся на стулья, ближе придвигая тарелки, где стынет горячий крепкий бульон, оказывающийся невероятно кстати после холода и сырости подвала. Чимин продрогшими закоченевшими руками держит ложку и буквально согревается от первого глотка. — Какое платье ты в итоге выбрала? — герцог с досадой вспоминает, что сегодня у его брата и его невесты проходила примерка свадебных нарядов. — Это секрет, — Бернадетт загадочно улыбается и маленькие ямочки появляются на ее раскрасневшихся от смущения и воодушевления щеках, — на свадьбе сам все увидишь. Герцог переводит взгляд на Аяно и не замечает в ее глазах ничего, кроме равнодушия. Она неторопливо съедает бульон, и дождавшись, пока трапезу закончит Юнги, вслед за ним выходит из-за стола. Чимин не следит за ней, потому ему и не доводится увидеть ее редких слез. Ему не доводится ее увидеть, одиноко стоящую на балконе, с дрожащими от бессилия и бесконечной печали плечами. Она смотрит первые зажигающиеся в столице фонари и понимает, что свободно гуляла по этим малознакомым и совершенно чужим улицам лишь будучи студенткой. — Я понимаю, что объясняться с тобой обязанность Чимина, как мужа, но все же хочу тебя убедить, что он не плохой человек. Я не призываю тебя жалеть его, угождать ему и искать его внимания. Достаточно лишь того, чтобы ты поняла, через что ему пришлось пройти. — Мин подходит к некромантке, накидывая теплую шаль на плечи. — И через что же ему пришлось пройти? — Аяно разворачивается лицом к человеку, на которого боялась смотреть весь год, что он был ректором, и осознает, что кроме ненависти и боли в ней ничего не остается. — Что настолько страшного ему пришлось пережить, что вынуждает его со мной говорить лишь пару раз в месяц и по острой необходимости? — на глазах принцессы стынут злые слезы. — Я знаю, что он живет без родителей, что ему пришлось учиться в университете без чьей-либо протекции, но я тоже лишилась матери, а у моего отца, помимо меня имеются дети. И я тоже не могу похвастаться жизнью на широкую ногу — мое государство сейчас на грани войны и большая часть казны уходит на содержание армии. — Не умаляю ваших страданий, Ваше Высочество, но Чимин пережил встречу с отступниками, — невозмутимо продолжает Юнги. — Вероятно вам много раз рассказывали про них, но эти рассказы никогда не сравняться с реальной встречей. Отступники — гниющие заживо человекоподобные существа, от которых исходит жуткий смрад разложения, которые используют запрещенные смертельные опасные заклинания и которые убивают все живое на своем пути. Вы знаете, что вокруг них никогда не бывает тишины? За ними тянется какофония кричащих, шепчущих, страдающих голосов тех, кого они поглотили. Это сводящее с ума зрелище. — Мин замечает тень отвращения и ужаса в чужих глазах, после чего продолжает. — В тот день они не просто искалечили моего брата, они истощили его резерв и подорвали его ум. — Мне жаль, — выдавливает из себя девушка, сжимая в тонкую полоску губы. — Вы ведь заметили, что после этого случая он очень изменился? Потому что все вокруг, в том числе и он осознают, что он никогда не сможет нормально ходить, и что самое страшное и печальное — магия к нему уже никогда не вернется. Вряд ли он даже сможет видеть ее отголоски. Вот только для меня и вас это информация — повод для сочувствующего взгляда, а для него — вся жизнь. Я знаю, что вы — хороший человек и идеальная партия для Чимина, но к сожалению, судьба распорядилась с вами не лучшим образом, — на губах магистра появляется мягкая снисходительная улыбка, не позволяющая даже на секунду усомниться в правдивости его слов. — Я не хочу вам врать, что мой брат изменится, что он придет в себя и все будет как прежде — я этого не знаю. Поэтому в вашем случае лучше смириться или… разорвать отношения, если вам так угодно. На то чтобы останавливать вас, я не имею морального права. — Я и не думала его бросать. Аяно смотря на Юнги, корит себя за первое впечатление о нем. Ей так и не доводится различить в этой искусной лжи совсем другую, гораздо менее лицеприятную историю. И в это мгновение она жалеет вовсе не Чимина, а его — благородного, скромного и решительного императора самого большого государства на всем белом свете. Она на секунду заглядывается в эти черные, клубящиеся тьмой глаза и с какой-то мерзко отчаянной надеждой желает, чтобы Пак хоть немного стал похож на собственного старшего брата. — Прошу прощения, за слова, что прозвучат, но тогда, в годы моей учебы… — Ресницы принцессы дрожат, и она старается подавить эту глупую стеснительную улыбку, — вы казались мне тем еще отморозком, калечившим жизнь своего брата. Но сейчас мне стыдно за то впечатление, что я о вас имела. — Я рад, что мне удалось изменить ваше мнение обо мне. Впрочем, не существует в этом мире идеальных людей. — Мин склоняет голову перед Ли, прежде чем оставить ее наедине. Всего на секунду, но его сердце прошивает острой иглой отвращения к себе. Что же он? Опять умаслил очередную девицу, которая даже на миг не осознает, кого она жалеет? Он клянется, что увидел этот ее раздраженный взгляд при словах о страданиях Чимина, и если бы не собственная слабость, не страх и желание оставить все в тайне, он бы в тот же миг выпалил этой безнадежной дуре всю правду. Он бы посмотрел на ее лицо при рассказе, как ее собственного мужа насиловали на том самом мраморном полу, по которому так беззаботно ступают каблуки ее роскошных туфель. Он бы понаблюдал за ее ужасом, на фигурные изощренные эпитеты о том, как он ломал его ноги, как вонзал острый клинок в руку и вновь насиловал — похотливо, жестоко, самозабвенно. Был бы он также хорош в ее представлениях? Перестала бы эта клуша считать его отморозком? Мин шумно выдыхает, вспоминая то заплаканное, измученное бледное от ужаса и страданий лицо. Он уверен, что лишь так на него должны смотреть окружающие. Вот только все происходит наоборот. Чимин для них — слабак, отребье и тень своего старшего брата, а сам Юнги — гордость и достояние империи. — И где же ты был? — покачивая узкой маленькой ступней обутой в перламутрового цвета туфельку, кокетливо интересуется Бернадетт, замечая вошедшую в спальню фигуру. — Я тебя здесь долго ждала. — Разговаривал с Аяно, — присаживаясь в кресло напротив, и кладя ногу принцессы себе на колено, отвечает мужчина. — Их отношения с Чимином слишком меня беспокоят. — Да, — неловко улыбается Делла Торре. — Мне ее немного жаль. Она так отчаянно влюбленно на него смотрела, а сейчас в его сторону даже глазом не ведет. Но о чем ты с ней говорил? — Не столь важно. — отмахивается Мин — Ты уже выбрала гостей для свадьбы? — Ах это, — Бернадетт берет со столица исписанную бумагу и внимательно просматривает все написанные имена. — Да, выбрала. Очень хочу чтобы приехала Розалин, — с улыбкой лепечет принцесса, — мы так давно с ней не виделись… пожалуй, после ее свадьбы встречаться и перестали. — По какой причине? — безразлично спрашивает Юнги, вновь терзаемый воспоминаниями о том вечере, когда он едва не убил собственного единокровного брата. — Полагаю, что ее муж против. — словно не замечая настроения жениха, без умолку щебечет Делла Торре. — Он мне сразу не понравился: старый, с огромным пузом и отвратительной залысиной, до жути грубый и бестактный. Накануне свадьбы, я весь вечер отпаивала ее отваром из успокоительных трав. — брови принцессы надламываются, и улыбка на миг сходит с ее лица. — О бездна, она едва могла сдерживать свои слезы, но родители даже слушать ее мольбы не хотели. Я понимаю, почему они так поступили: это был единственный шанс не быть уничтоженными соседними государствами, но, полагаю, на всем белом свете имелись женихи, право, получше. — Политические браки беспощадны, Бернадетт. У единиц наследников правящих династий есть возможность выбора. — Я знаю. — принцесса опускает ноги на пол, и вплотную приближается к императору. — Именно поэтому я безмерно счастлива, что судьба свела меня с тобой. — губы девушки легко касаются губ Юнги, затягивая в нежный поцелуй. Крепкая рука ложится на талию, и Делла Торре чувствует, как пробегается иголками по спине возбуждение. Она из-под полуприкрытых век глядит на бледное выразительное лицо и, кажется, завидует сама себе. Среди всех высокородных подруг лишь ей достался молодой мужчина, лишь она обручится с правителем империи из первой десятки, и только ей предстоит разделить ложе с мужчиной, по которому воздыхает половина Междумирья. — А еще, — разрывая поцелуй, распухшими губами шепчет Бернадетт — я бы хотела, чтобы на свадьбе был торт. — Странное желание… На столе и так будет много десертов, ты уверена, что он необходим? — Мин только от воспоминаний перечисляемых мастером Шином сладостей чувствует, как у него начинает болеть голова. — Я не против, главное, что тебе это нравилось. — Да, мне это нравится. — принцесса подходит к окну, восторженно замирая, перед разливающимся за ним закатом. — Я помню, единственный раз в году, когда мама заходила на кухню — был мой день рождения. Она тогда в одиночку пекла самый вкусный торт с клубникой и голубикой. — Бернадетт хмурится, замечая недоверие на лице Юнги. — Честное слово! Она сама выпекала коржи, делала крем и начинку. Она сказала, что когда-то ее научил этому придворный кондитер, видя ее неподдельный интерес. — Я тебе верю, — примирительно поднимает руки некромант. — Это просто… необычно. Мин вспоминает свое отрочество, и осознает, что в нем не было места заботе. Единственное, над чем корпела Лея — был ее аптекарский огород собранными растениями из которого она украшала свою комнату. Ей не было дела до деспотичного мужа и его извечных интрижек с Миен, не было дела до династических распри, и до Юнги, собственно, ей тоже не было дела. Звучит на самом деле грубо, но император в некоторой степени осознает, почему глаз отца пал на такую, как мать Чимина: та всегда была игрива, весела и открыта. Она надевала свои лучшие наряды и украшения, не чуралась балов и светских раутов. Ее хобби — быть в центре внимания притягивало Джинсу, и он не мог себе отказать в желании находиться рядом с этой женщиной. Юнги и сам на это купился в свое время. Миен несмотря на свой юный возраст была гораздо опытнее матушки в вопросах обольщения и завоевания мужских сердец. Она знала как сесть, как поставить ногу, и какую часть тела ненароком оголить, чтобы взбудоражить сознание сильного пола. Она улыбалась так сладко, что хотелось бросить весь мир к ее ногам, танцевала так страстно, что хотелось пригласить все оркестры Хиносаи, дабы музыка не затихала, и в постели она отдавалась столь отчаянно, что казалось, будто она — само олицетворение похоти. Бернадетт в некоторых вещах на нее похожа — она немного неуклюжа в своем кокетстве и флирте, но, право, слишком быстро учится. И даже сейчас, то, как она смотрит на Юнги, заставляет его вспомнить ночи, тайком проводимые в постели матери брата. Мин смотрит на ее тонкую изящную фигуру обрамленную тончайшим шелком платья, вьющиеся рыжие волосы, стянутые перламутрового цвета лентой и не может удержаться от комплимента: — Ты похожа на ночную нимфу. — За одним исключением: никого не убиваю, — смеется Бернадетт и замечает, как в комнату проходит служанка, неся в руках тарелку свежих фруктов. — В прошлый раз ты говорила, что тебе хочется чего-то особенного. — Юнги подхватывает дольку мангостана, отправляя в рот. — Привезены лично для тебя. — Ты просто чудо, — принцесса съедает кусочек инжира и млеет от сладости на языке. — Когда мне было четырнадцать-пятнадцать, я не могла есть ни фрукты, ни ягоды — вся кожа краснела и чесалась. Так рада, что больше не страдаю этим. — И как же ты себя радовала? — Как и любая девушка — балами и нарядами, — принцесса мечтательно выдыхает. — Как сейчас помню свой первый бал: на мне небесно-голубое пышное платье, колье и серьги из жемчуга, тонкие перчатки и туфли от лучшего кутюрье, кстати, из Хиносаи. Матушка хотела, чтобы я была неотразима, поэтому ей с отцом пришлось знатно растратиться. Но это так приятно, когда все смотрят на тебя с восхищением. Все мои подружки умирали от зависти в тот вечер. Не подумай, что я настолько легкомысленна, просто эти воспоминания — то немногое, что у меня осталось от прошлой жизни. — Бернадетт смотрит на собственные руки. — Подруги уже обручились, и лишь с парой из них мы видимся раз в год, балы мы не проводили несколько месяцев за неимением средств, да и обстановка не располагала к празднеству. — Все в порядке, стоит только намекнуть и во дворце будут проходить любые празднества на твой вкус. — Не стоит, это слишком расточительно. Юнги кротко кивает. Он смотрит на гладкое без единого изъяна лицо и тяжело задумывается о том, что же скрыто за ним. Он уверен, что Бернадетт вовсе не так проста как кажется: она всегда рядом, всегда застает не самые лицеприятные разговоры императора и его младшего брата. Мин разглядывает светлые небесно-голубые глаза и преисполняется уверенностью, что у этой илладийской беглянки чувств к нему гораздо больше, чем она пытается показать. — Знаешь, — Бернадетт на секунду отводит взгляд, но и этого мгновения хватает, чтобы понять: принцессе жутко неуютно. — Я слышала много рассказов о других правителях империй: Его Величестве Хуан Гуанмине¹, Шен Ли², быть может, немного о Хосоке и совершенно ничего о тебе. Хотя нет… кое-что я слышала, — принцесса загадочно улыбается, игриво откусывая дольку персика. — О тебе и герцогине Шрусбери… Ты ведь должен был на ней женится, верно? Весь высший свет только об этом и судачил. — Ее светлость действительно могла бы стать моей женой… если бы этого хотела. Она уже была замужем и после похорон супруга не искала серьезных отношений. Я учел это ее пожелание. — Скукотища, — Бернадетт фыркает в приступе разочарования. — Пересуды аристократок Хиносаи звучали куда интереснее. — И что же тебе нащебетали аристократки Хиносаи? — Все они разом твердили, что «эта илладийская распутная беглянка увела первого холостяка империи». Они вообще много нелицеприятного обо мне говорили. Например, что это я убила свою мать, когда она высказалась против моего появление в императорском дворце Хиносаи. — Бернадетт закусывает губу, после чего горько усмехается. — Вот такая я тварь в глазах твоих поданных. — Пусть они все катятся в бездну. — шепчет Юнги, целуя бархатистую ладонь.