Проблемы идиотов

Очко сжалось от страха, — Юнги брата насквозь видит — но Хосок отчаянно продолжал изображать заинтересованность в голубом небе за окном, игнорируя постукивания пальцами по деревянной столешнице. Тишина между ними напряженная — это мягко сказано. Юнги злится, а Хосок еще его испытывает своим молчанием, хотя прекрасно знает — из старшего терпила хреновый, вот-вот и разорвет. Тогда достанется не только Хосоку, но и всем подчиненным их криминальной семейки. Намджун, к примеру, обосраться успел за те несчастные полчаса, которые они сидят в кабинете и просто тупо молчат, а обстановочка-то только накаляется, ибо главный виновник все еще корчит из себя гордого петушка и даже не пытается оправдать свой поступок. Хотя, оправдываться бесполезно — Юнги согласен. Хосок накосячил, при чем по-крупному, и прекрасно осознавал опасность сложившейся ситуации: за ним теперь самая настоящая охота ведется. Ясно-понятно Юнги злится, да не за то, что этот придурок обиженный на своего бывшего, (который, к слову, сынок одного крутого мафиози) переспал с его сестрой. Нет. Юнги бесится, ибо несчастную задницу единокровного братца надо спасать — ну не отдашь же родственника (пусть и безмозглого) живьем на растерзание каким-то козлам? Любимый папочка, царствие ему небесное, не простил бы такого поступка. Он старшему сыну не только свои дела оставил, сделав того боссом в их «семье», но и попросил за Хосоком следить. За ним ведь глаз да глаз нужен. Чуть отвлечешься — он уже приключений на свою тощую задницу нашёл. Вот Юнги не доглядел с гомоиграми брата, и злился теперь сколько не на него, а на свою неосмотрительность. И Хосок ведь всё понимает, однако продолжает играть в молчанку, чем раздражает еще больше. Хочется ему по красивому лицу, что от матери досталось, которую Юнги ненавидит всем своим существом, настучать чем-нибудь тяжелым — бейсбольной битой Чонгука, например. — И что теперь мне с тобой делать, грёбанный ты кусок дерьма? — в конце концов не выдерживает Юнги и ломает бесполезное молчание первым. Он всё еще пытается контролировать свои эмоции, говорит относительно спокойным голосом, не орет, хотя Хосок активно на это провоцирует — на вопрос не отвечает, сидит спиной и не поворачивается. Юнги закатывает глаза, понимает, сказать младшему нечего. Конечно, тот в курсе — вляпался по самые помидоры — виноват, а говорить-то чего? Просить прощения бессмысленно, да и Юнги его извинения нахрен не сдались. Вот он и сидит, помалкивает, делает вид, будто суровый взгляд затылка не прожигает. — Наш добрый папочка слишком часто всё спускал тебе с рук, Хосок, — смиренно вздыхает Юнги. Очевидно, привычка закрывать глаза на неприятности младшего передалась Юнги по наследству. Он перестает барабанить пальцами по столу и подпирает голову рукой, наблюдая за Хосоком. Тот точно разжал булки — и в этот раз его помиловали, а не казнили. Святой Юнги, не иначе, не может на идиота сердиться долго, братья они всё-таки, хотя и ругаются порой друг на друга самыми грязными словами — кровь-то одна. Юнги вздыхает опять, ресницы опускает — прячет грусть в глазах. Одна кровь… Семья они, пусть матери разные, всё равно братья, а у Юнги мысли далеко не «братские», но все в порядке, пока Хосок о них не знает, думает, наверное, спасают его шкуру только потому, что родственников негоже в беде бросать. Дурак наивный. За столько косяков, какие за ним водятся, убить пора. Отец убил бы, если бы знал обо всём, а так Юнги с детства взял привычку хосоковскую задницу прикрывать — вину на себя брать, принимать удар. Папаша добренький оттого с Хосоком был, старшего воспитывал строго, — наследник же — но Юнги никогда и не обижался за несправедливость. Хосоку — пряник, а ему — кнут. Зато сейчас он человек нормальный, семейное дело ведет — о его группировке все наслышаны — авторитет, ничего не скажешь. Ну, а Хосок что? Смотришь на него — красивый, точно ангел, вот только ни мозгов, ни инстинкта самосохранения. Как вляпается во что-нибудь — хоть стой, хоть падай. В какой-то момент Юнги даже пообещал себе больше не удивляться сумасбродным поступкам, да только братишка-то учудил, спасай его теперь, в ином случае — кранты пацану. — Надо что-то делать, — говорит Юнги, как бы просто выражая свои мысли вслух, но на деле совета ждет от Намджуна, тот парень умный, у него всегда идей вагон и маленькая тележка. — Не бросить же мне его тут. — Хочешь отменить сделку? — интересуется Намджун. Беспокоится, судя по дрогнувшему голосу, но Юнги его успокаивает тут же, головой мотает отрицательно. Сделка важная, если все сложится, влияние их группировки распространится на некоторые районы Йокогамы — Юнги такого упустить не может, однако, черт возьми, Хосока сейчас здесь одного тоже не оставишь, его найдут да и пристрелят в лучшем случае, а в худшем — прямиком по почте вышлют тело, разобрав на отдельные паззлы, и доставят в гостиничный номер. Тогда Юнги с ума сойдет. Дилемма. И он опять начинает нервничать, открывает верхний ящик своего стола и достает пачку сигарет да зажигалку, закуривает. Неодобрительный намджунов взгляд старается игнорировать — ну да, не удалось бросить дурную привычку, продержался ровно два дня, но как в такой ситуации не искать утешения в дозе никотина? У Юнги мозги не заработают, если он сейчас же не затянется глубоко. — Хён, не стоит за меня переживать, я справлюсь как-нибудь, — внезапно подает голос Хосок. «Я справлюсь как-нибудь» Юнги от этой фразы даже дымом подавился. Справится он, как же. Да, Хосок из пушки шмалять умеет, по большему счету, правда, мимо, а еще насекомых боится, ой, что уж насекомых — тени своей шугается временами. Интересно, что он будет делать, когда перед ним нарисуются опасные типки? Неужто осмелеет внезапно? Конечно, нет. Юнги на слова младшего фыркает, выплевывает раздраженно: — Сиди и помалкивай. Нашелся мне тут Тони Монтана. Хосок обижается, по поджатым губам видно, но хлебальник покорно заваливает. Правильно делает, не та ситуация, когда со старшим стоит спорить. — Может, отправить его к матери заграницу? — предлагает Намджун. Юнги отрицательно мотает головой. Нет, нет, нет и еще раз нет. К матери уж точно отправлять нельзя. Во-первых, её Мин терпеть не может; во-вторых, она не дура, поймет, что отбитый сынок вляпался, а Юнги не доглядел. Тогда проблемы удвоятся, а это сейчас лишнее. Намджун тем временем вновь подает идею: — Тогда, может, за город, куда-нибудь, в деревню. Там уж искать не станут. Джин позвонит своим родственникам, они его приютят. Ещё лучше! У Намджуна, кажется, генератор замечательных идей сломался. Хосока-то в деревню, ну! Он городской до мозга костей, без цивилизации загнется сразу. Ему ведь все его гаджеты нужны, wi-fi 24/7, инстаграмчик, твиттер и прочий мусор из мира социальных сетей. А Намджун его в деревню предлагает отправить, где сеть и близко не ловит. Да у Хосока случится астральная контузия! — Ага, — хрипит Юнги, усмехаясь. — Чтобы я потом в газете прочитал «Срочные новости: Хосок провалился в деревенский толчок!»? Намджун пожимает плечами, продолжает: — Да хорошо же в деревне. Воздух свежий, тишина, спокойненько. Весна, к тому же, природа шикарная вокруг! Ну да. Весна же. Все цветёт, благоухает, начинает жить заново. Лучшее время, чтобы уехать от городской суеты куда-нибудь на окраину, вдохнуть чистого воздуха полной грудью и просто, по-человечески, расслабиться, отдохнуть от насущных проблем. Юнги даже призадумывается: вдруг Хосоку в деревеньке даже понравится? Там природа, как никак, утром свежо, птички поют, а вечером сверчки стрекочут, и небо звездное-звездное над головой. Юнги вздыхает — не имел бы столько обязанностей, то сам поехал бы отдыхать к сокджиновым родственникам в деревушку. Ну, а что? Проснулся утром, водички из колодца попил, посрал в яму с компостом, потом поел с огорода салатик. Вокруг природа, тишина, как говорит Намджун, да спокойствие, еще родственники Джина. Они люди замечательные, мамочка у него — женщина чудная — Юнги от нее в восторге. Ей помощь в огороде небось нужна, сыночки-то, мозгом обиженные, оба здесь, их не отпустишь, — без них Мин никуда — а так хоть Хосок картошку окучит. Глядишь, перевоспитается засранец, пока огурчики да помидорчики сажать будет. Может вообще во вкус войдет и, как Хрущев завещал, кукурузу выращивать начнет. А чего нет? Первый пидар на деревне — Хосок кукурузное очко! Юнги от собственных мыслей даже смеяться начинает, да только соображает — гей же пацан. Его там местные гопники, если узнают, зачмырят, забьют. Тогда, получается, Мин брата не защитит, а наоборот, покалечит. Говно идея. Нельзя Хосока в деревню. — М-да. Сделку не отменишь, его одного не оставишь. Выбора особо и не остается, — рассуждает Юнги и заключает. — Со мной поедет, тогда. Слышишь, Хосок? — А если я не хочу? Юнги похуй, чего там хочет несносный братец, и потому показывает ему средний палец, добавляя: — Завтра в 8:00, чтобы готов был. Хосок возмущается, но Юнги его уже не слушает, оставляет своё кожаное кресло и уходит с Намджуном, толкнув того в плечо. У него дел невпроворот, и времени внять капризам младшего просто-напросто нет, пусть радуется, что все-таки в село не отправляют. Однако Хосок истерит, выкрикивая самые разные оскорбления в спину, напоследок перед тем, как дверь захлопнется, бросая злобное: «Ненавижу тебя, ублюдок самодовольный». «Ненавижу тебя, ублюдок самодовольный» Юнги такое слышать неприятно, как минимум, а если уж оставаться честным перед самим собой — больно. Но лучше уж так — быть последней сволочью в глазах Хосока, чем извращенцем, который к собственному брату испытывает такие аморальные чувства. А боль в сердце Юнги как-нибудь стерпит, не сопляк же восемнадцатилетний в конце-то концов. Переживет. Наверное. — Ты все правильно делаешь, — подбадривает Намджун. — Он просто не понимает, что все ради его блага, считает — наоборот, на зло. Юнги молчит, докуривает уже неизвестно какую по счету сигарету за то время, пока они стоят в вечерней пробке, и тихо проклинает проницательность Намджуна. Потому что да, Мин корит себя за то, как поступил с Хосоком, даже не поинтересовавшись, чего тот хочет. Может у него планы были или еще чего, а Юнги перед фактом поставил, мол, завтра в восемь и не ебёт. Либо с ним, либо на грядки. Неправильно как-то вышло. Наверное, было бы лучше оставь он с ним пару телохранителей. Да вон того же Чонгука, этот в одного как-то раз пятнадцать человек уложил и даже не поцарапался; или Тэхёна, тот хоть и тихоня, но, как говорится, в тихом омуте-то ух, какие черти. С ними Хосок был бы в безопасности. — Это все моя жадность, — выдыхает Юнги, на Намджуна не смотрит, всё в окно глядит на оживленные аллеи, на яркие рекламные баннеры, различные вывески и витрины магазинов, зазывающие народ небывалыми скидками или громкими слоганами. — Людей мог с ним оставить, да нет же, за собой тащу, а почему? — Любишь, потому что, — заканчивает Намджун. Юнги грустно усмехается. Любит, да, вот только тупая у него любовь какая-то. Сам мозгом понимает, что Хосоку знать о его чувствах не надо. Пусть пацан живет, как хочет, проблемы свои решает, чего он постоянно его дела разруливает? Не маленький же, 25 скоро стукнет, а Юнги ему все сопли пытается вытирать, хотя тот и уверяет, мол, сам за себя постоять может. Вдруг и правда может, а Мин его только зря недооценивает. Отпустить надо, свободу дать, но… — Жадный я до него, Намджун. Все говорю, делай, что хочешь, живи, как хочешь, а сам за него постоянно решаю, за собой таскаю, прикрываюсь «Так безопасней», но на самом деле, что? — Любишь, — вновь отвечает Намджун, и, оборачиваясь, встречает Юнги спокойной улыбкой. Бесячая такая улыбочка. Стереть ее хочется об асфальт. Вот прямо сейчас попросить Чимина остановить машину, Намджуна вывести на улицу, и лицом его о дорожное покрытие херась-херась, еблысь-еблысь, но Мин лишь раздраженно цокает языком. Ким его лучший друг, главный советчик — правая рука, так сказать. К тому же у них важная сделка на носу, а, кому, как не ему, играть роль переводчика во время переговоров с иностранными партнерами? Юнги ведь, что по-японски, что по-английски ни бе, ни ме, ни кукареку — Намджун нужен, пока что… — Это нормально, Юнги, — продолжает парень и закуривает. Тоже сдался. — Ты любишь, пытаешься защитить, оно и понятно, просто иногда перегибаешь палку, как сегодня. Но и в твое положение войти можно, в конце концов, работаешь, как проклятый. Слушай, а ты не думал отдохнуть? Отпуск себе устроить? — Ага, вы без меня тут наворотите дел, — бурчит Юнги недовольно. Знает же всех своих придурков, да кто на что горазд. Нельзя ему в отпуск, вот только Намджун не отвязывается, продолжает: — Да за пару дней ничего не случится. Ты подумай, может все-таки в деревеньку, к родственникам Джина. — Да что же ты заладил со своей деревней, колхозник? Это тебе, по ходу, надо туда ехать, овец пасти, а по утру в платочке корову доить в ведерко! Вон, Бурёнку свою забирай, да катитесь оба к его родственникам, чтобы вас там двоих куры заклевали нахрен! Намджун смеется, хотя Юнги вообще-то не шутит. Еще слово и Ким уже завтра будет срать в яму, трахаться на сеновале, а по субботам ходить на сельскую дискотеку — гарантировано. Но на свое счастье Намджун больше тему не продолжает, начинает что-то про предстоящую сделку глобалить. Юнги нить повествования теряет почти сразу, потому что у него в голове один обиженный Хосок, и чувство вины покоя не дает. Извиниться надо по-хорошему, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию, а то некрасиво получилось. Мин вздыхает, придется ему засунуть свою гордость себе же в задницу и по возвращении с Хосоком поговорить, признать, — не прав был — объяснить заодно, безопасней будет некоторое время потусоваться в Японии, пусть считает это мини-каникулами. К тому же Юнги не станет настаивать еще и там с ним таскаться — делай, что душе вздумается, только вон, Чонгука с собой возьми на всякий случай. Да, так он Хосоку и скажет сегодня, когда освободится.

***

Однако Юнги возвращается лишь под утро, принеся с собой не только запах пороха на одежде, чужую кровь на дорогих туфлях, но и тихую ненависть к малышне, по вине которой они все попали в перестрелку. «Гангстеры блять, — ругается Мин мысленно, на цыпочках крадясь вдоль по коридору. — Ссаной тряпкой дал бы по ебалу и одному, и второму!» Он смотрит на часы на своем запястье — половина шестого — естественно Хосок давным-давно дрыхнет без задних ног. Однако Юнги все равно, чтобы убедиться лично, останавливается напротив его комнаты и аккуратно приоткрывает дверь, пуская желтый свет подвешенной к потолку люстры проложить дорожку до самой кровати. Хосок спит, скрючившись калачиком. У него в комнате холодно: окно открыто настежь — а одеяло по каким-то невнятным причинам валяется на полу. Юнги считает это достойным поводом и заходит внутрь. Хосок ведь, очевидно, замерз, оттого и свернулся улиткой. «Вот такой милый, когда спишь», — думает Мин, накрывая брата большим одеялом, и не сразу замечает, как улыбается, глядя на него, а когда соображает, что лыбится, точно дурак, то пытается сделать лицо кирпичом, вот только это не получается даже с третьей попытки, и он торопливо сбегает, бесшумно закрывая за собой дверь. Уголки губ, правда, так и не опускаются. Сопящий Хосок перед глазами, нежный, тихий и беззащитный. Он в далеком детстве таким был. Мин в него влюбился чуть ли не с первых секунд знакомства. Оно и не удивительно, там даже святой не устоял бы. Одной улыбки оказалось достаточно, чтобы перестать чувствовать почву под ногами. Милейшим Хосок был ребенком, хвостиком везде ходил и плакал, когда Юнги за него от отца прохватывал, а потом вырос и стал мудилой. Только и делает, что неприятности доставляет. То языком своим длинным трепал, на драку нарвался; то наркоту хранил чужую; а теперь сестру гангстера трахнул — вообще здравствуйте! Юнги же заботливый чересчур, а еще, как баран, упертый, игнорирует всевозможные «Я сам разберусь» или «Это не твое дело», жопу Хосоку подтирает. Может тот из-за этой излишней заботы бесится, оттого специально жить спокойно не дает ни себе, ни людям; лезет куда-то, проблемы на ровном месте находит. Думает, что Юнги рано или поздно заебется и перестанет уже за него все разгребать. Мин страдальчески вздыхает, медленно ковыляя к своей комнате. И правда, чего он Хосоку-то свободы толком не дает? Ну ведь действительно не маленький, голова на плечах есть, пусть сам свои какашки и убирает, а если понадобится, то язык тоже имеет — помощи попросит. Да, Юнги перестанет решать не свои проблемы, но как только они вернутся. В любом случае сейчас у Хосока терки с другой преступной группировкой, и это посерьезней какой-то драки в клубе. Его убить попытаются — к бабке не ходи, а Юнги положить на такое дело болт не может. По пути в аэропорт младшему все попытается объяснить, он ведь тоже должен понимать, что в этот раз дела совсем не шуточные. Они поговорят по утру, а пока есть еще целый час на сон, который Юнги жизненно необходим после напряженного дня. Уснуть, к великому сожалению, так и не получается. Мин только и делает, что ворочается на кровати. В бессоннице своей винит всё на свете: и одеяло слишком теплое, и матрас слишком жесткий, и ветер за окном слишком сильный, даже если его нет вовсе — но не мысли о Хосоке, в голове кружащие и жужжащие, словно пчелы. Бесится Юнги. Вроде и выжат, как лимон — денек не из легких выдался — сил нет, а сон всё равно не идет, потому что стоит ему ресницы опустить, так перед глазами эта утренняя сцена возникает, Хосок обиженный, губы его надутые. Юнги опять себя бранить начинает. Надо было сразу нормально брату всё истолковать — мирно — тогда сейчас бы спал спокойно, а не в потолок плевал, слова подбирая к грядущему разговору, которого уж точно не произойдёт. Юнги уверен: что-то да не так пойдет. Тем не менее в голове продолжает представлять, как Хосоку объясняет ситуацию и даже, через себя перешагивая, извиняется…

***

В итоге, как Юнги и предполагал, разговор не завязался. Они сцепились на ровном месте, осыпали друг друга любезностями, да еще и из-за какой-то ерунды, что Мин и не запомнил. Однако, какой бы тупой ни была причина на самом деле, весь путь они проделали в обиженном молчании. Бред. Юнги недовольно цокает — взрослые люди, а ведут себя хуже детей. Уже целый день не разговаривают. На утро запланирована важная встреча, но Мин лежит, таращится на потолок гостиничного номера — не спит уже вторые сутки. Всё думает про братца своего ненаглядного. Может его и правда надо было отправить в деревню на огороде пахать? Чего, спрашивается, совета Намджуна не послушал? Проблем сейчас было бы меньше. Юнги вновь на себя ругается, одеяло в сторону скидывает и, прихватив сигареты с тумбы, прется на балкон, прямо так, в одних труселях. Ну, а кто его увидит? Все спят давно. Поэтому Мин довольно опускает задницу в кресло, ногу на ногу закидывает и закуривает. От глубокой затяжки даже легче становится, некоторые мысли теряются в сигаретном дыму и обиженное лицо младшего вместе с ними. Юнги даже начинает лелеять надежду уснуть, да недолго, ибо на балкон по соседству открывается дверь, а Хосок, вздыхая, переступает порог, упирается руками в перила, взгляд мечтательный к небу устремляет. До чего же красив чертяка! От него глаз оторвать невозможно. Весь Хосок идеальный, точно Богом совершенства созданный — не человек, а произведение искусства. Юнги на него так бы смотрел и смотрел, да вот только парень оборачивается и вопросительно изгибает брови. Мин торопливо лицо в сторону, вон, вид шикарный да, сигарету губами зажимает, затягивается — дымом давится и закашливается тут же. Выглядит он нелепо и забавно, хотя хотел показаться крутым и безразличным. Хосок даже не выдерживает, смеется в кулак, а затем тоже старается по-быстрому успокоиться, спрашивает с наигранным равнодушием: — И че ты тут посреди ночи? У Юнги, кстати, вопрос к Хосоку встречный — сам-то чего? Но вместо этого, фыркнув, небрежно бросает: — Не видишь? Сижу-пержу. Хосок хмыкает, на перила локтями наваливается, смотрит куда-то далеко-далеко. И вроде ничего такого не происходит, а у Юнги в груди сердце начинает стучать неприлично громко для ночной тишины. — А ты чего не спишь? — спрашивает тихо, дым носом выдыхает, сигарету тушит о пепельницу и жопу от кресла отрывает. — Уснуть не могу, — отвечает Хосок, всё также брату один свой прекрасный профиль показывая. И Юнги сдается первым, опять вздыхает, через себя перешагивает и гордость свою выкидывает прямо отсюда, с 25-го этажа: — Ты это, прости меня. И за вчера, и за сегодня. Поступил неправильно, твоего мнения не спросил, как обычно… Младший на слова усмехается по-доброму и поворачивается, наконец. У него на губах улыбка очаровательная, яркая — с её помощью темноту любую можно разогнать. Улыбка, которой Юнги так не хватало. — И ты меня прости, — произносит Хосок. — За то, что проблемы доставляю постоянно. Идиот я, знаешь же. Знает. Юнги сам такой же. — Я тоже идиот, — хрипит он и улыбки не сдерживает. Помирились наконец-то идиота два, другой вопрос — на долго ли? Но это уже не столь важно, отмечает Юнги, главное сейчас они друг с другом обмениваются улыбками, а не грязным матом, как утром, и на душе от того спокойно, возможно, что даже уснуть получится.