Find you inside

- Я тебя чую, господи, да войди ты уже! – голос из-за двери заставляет вздрогнуть и не на шутку стушеваться перед надвигающейся бурей под названием Мин Юнги. – Дверь не заперта. - Привет, хён. – он медленно протискивается в приоткрывшуюся дверь, света в комнате так мало, что на секунду он замирает, позволяя глазам привыкнуть к темноте. – можно присесть? Юнги устало машет в сторону мягкого дивана в углу студии, на котором лежит смятый ночным сном плед, и возвращается в работу. Чонгук медленно садится на край подлокотника и тихо вздыхает. - Ну что у тебя опять? Выкладывай. - вздох не ускользает от чуткого слуха Юнги, и он уже готовится к долгой много страдальческой тираде пришедшего, мысленно отсчитывая драгоценные минуты, которые придется потратить на незадачливого тонсена. – Говори, пока я готов тебя слушать. Чон знает, что приходить к Юнги и плакаться – это самая неудачная затея, которая могла бы возникнуть у здравомыслящего человека, ведь это не тот человек, от которого можно дождаться слов утешения и подбадривания. Не тот от слова совсем. Скорее он просто скомкает все твои чувства и мысли в один единый комок унижения и харкнет им тебе в лицо, смачно размазывая его остатки по всему твоему существованию. А еще этот пьянящий запах перечной мяты и рома Эпплтон Эстейт, которым заполнена вся комната. - Блять, Чон! Либо начинай свой сраный монолог, либо вали на хрен отсюда. – терпением к людям этот человек тоже не отличался. - Я пришёл поговорить на счёт Тэхена. – тихий рык, донесшийся из-за спины Юнги, проходит сквозь тело молнией, пригвоздив Чонгука к месту, и заставляя его ощетиниться чисто на инстинктивном уровне. – Мне нужно знать это, хён. Я должен всё знать. Где он? Почему он не отвечает на мои сообщения? Почему он молчит? Я знаю, что ты общаешься с ним! Я знаю, что ты единственный кому он пишет! Почему не мне?! Чона было уже не остановить. Вопросы лились один за другим потоком нескрываемой злобы и обиды, словно вскрытая загноившаяся рана. Он так долго молчал, столько раз тщетно одергивал себя, чтобы не вывалить все эти чувства на хёна. Жаль, что он был именно тем, с кем поддерживал связь Тэ, после своего исчезновения, потому что ненависть к нему не входила в планы Чонгука, просто так сложились карты. Никто не виноват, и в то же время виноваты все. У каждого из них своя вина и по отношению к себе и по отношению к другим. С каждой из них так тяжело жить, и так тяжело справляться. И они мучают друг друга, себя и окружающих, запутываясь в этих бесконечных, отравленных ложью и недоверием, сетях, оставляя все свои силы в попытках распутаться и разобраться уже во всем. Но в одиночку. Бессмысленно и глупо пытаться сделать это в одиночку, и, возможно, было бы логично просто встретиться всем вместе и поговорить об этом, и выяснить, наконец всё. Но нет, каждый решил самостоятельно за себя и за других, считая свое решение истинно правильным в последней инстанции. Недопонимание, безотчетная обида, крайнее недоверие и «ложь во благо» истерзали и разъели каждого, оставив только боль и кипу нерешенных проблем. - Я не могу сказать тебе. Он запретил мне что-либо тебе говорить. Просто знай, что он жив, и всё. – холод в его голосе пробрался под кожу, заставляя съежиться. - Это вся информация, которой я могу поделиться с тобой. - Какого хрена, хён! Он мой альфа! Я должен знать это! – Чон подрывается, не смотря на страх перед Юнги. Страх за своего альфу сильнее, такое не перебить и не отмахнуться простыми «просто знай, что он жив». Он подлетает к столу с микшером и синтезатором, заставляя альфу нервно дернуться от неожиданности – Зачем ты покрываешь его?! Что ты скрываешь от меня?! Юнги знает, что достаточно одного взгляда, одного властного рыка, чтобы этот омега забился, скуля, в углу студии и прекратил истерику, но он лишь опускает голову, невидящим взором уставившись в пол и принимает весь удар на себя. Он все понимает. Он тоже хочет кричать, злиться и швырять вещи, чтобы хоть как-то унять всю тревогу, что как крыса в ловушке, остервенело прогрызает себе пусть наружу, оставляя рваные края внутренностей. Он тоже хочет знать больше, хочет знать правду, какой бы страшной она не была. Юнги стачивает эти чувства каждый день, заливаясь алкоголем и снотворными, загоняя себя тяжелой работой и выбивая все мысли приказным тоном в своей голове. Каждый день он просыпается с установкой, что не имеет права бросить всё и ринуться на поиски Тэ, чего бы это ему не стоило, пресекая любые его просьбы и отговорки, вытащить его за шкирку из того дерьма, в котором он самолично топит себя. Он не имеет на это право. Кто он такой, чтобы решать такие вещи в одиночку за другого человека. Всего лишь его лучший друг, чёрт возьми! - Прекрати. – Юнги поднимает стеклянный взгляд на Чонгука, отодвигая его руки от пульта, чтобы он случайно не пустил всю проделанную работу коту под хвост – Твои истерики никому не помогут, в том числе и тебе. - Что мне делать, хён? Что мне, блять, делать… - его голос дрожит, и Юнги слышит, как подступившая истерика срывает все барьеры и слезы затмевают глаза Чона, стекая по лицу – что я могу сделать, чтобы хотя бы просто услышать его голос… Чтобы просто снова услышать, как он произносит моё имя… Я-я больше не могу. Я не могу больше так жить. Я больше не хочу жить без него. - Не смей! Никогда не смей произносить такое! – Юнги в один рывок стискивает шею Чонгука двумя руками, перекрывая доступ к кислороду и легко приподнимая Чона над полом. – Даже думать не смей, сука! Чонгук беспомощно хватает ртом воздух, тонкими пальцами тщетно пытаясь разжать руки альфы, и дергая ногами в воздухе. Слезы не дают разглядеть что-либо, а нехватка кислорода заставляет разум помутнеть. Он чувствует, что вот-вот отключится и задней мыслью облегченно радуясь, что умереть вот так от рук близкого человека нет так уж и плохо. По крайней мере это лишит его всех этих невозможных страданий. Сказать, что Чон страдал – это как рассмеяться в пустоту. Это слово не сможет описать ни одно из тех чувств, что медленно четвертуют его каждый день, сдирают живьем кожу и прожигают насквозь. Ни одно слово не сможет. После исчезновения Тэ, не было ни дня, который Чонгук смог прожить спокойно, дыша полной грудью, не ощущая постоянный страх и отчаяние. Истерики помогали только первое время, вытравляя наружу боль по каплям и помогая отрубиться в постели от бессилия. Позже он не мог даже этого. Он продолжал лежать на краю постели, реагируя лишь на звуки сердца, которое, словно колокол, билось в агонии, заглушая мысли. Потом пришла ненависть. Он разбил всю посуду, что они так тщательно выбирали в маленьких барселонских магазинчиках и везли домой, обернув в ворохи шуршащей бумаги для сохранности. Перебил все зеркала в доме, чтобы не видеть своего отражения и одного вида этой метки на изгибе шеи. Он изранил пальцы и кисти до глубоких шрамов, что так долго заживали первое время. Со временем Хосок просто начал бояться, что Чон так и будет всю жизнь ходить с бинтами по локоть. Он делал перевязку каждый день, аккуратно и тщательно обрабатывая все швы и раны, заливая их мазями и гелями, а Чонгук просто забивал на это всё. Он писал Тэхену гневные сообщения на телефон, не скупясь в выражениях, угрожая и обливая грязью на чем свет стоит. А на утро молил о прощении, с нежностью описывая всю любовь к нему. Но не получал ответа. Никогда. - Юнги… - тихий хрип отрезвляет и Юнги в замешательстве смотрит на Чонгука. Его посиневшие губы раскрыты в отчаянной попытке вздохнуть, а глаза уже закатываются в предобморочном состоянии. - О боже. Юнги разжимает руки и подхватывает ослабевшего Чонгука на руки, бережно укладывая на диван. Что он наделал? Как до этого дошло? Как он мог так сделать? Как вообще он посмел такое? Тысяча вопросов и яростных обвинений в собственном идиотизме заполнили мысли Юнги, напрочь отбрасывая любую логику действий. Он беспомощно ощупывает лицо Чонгука, в голос моля его очнуться и произнести хоть слово. Сорвавшись к столу с бумагами и горками стаканов из-под рамена, он судорожно ищет бутылку воды, и найдя, бросается обратно к Чону, выливая половину себе на ладони, чтобы протереть лицо омеги и попытаться заставить его прийти в себя. - Я в порядке. Успокойся. – сиплый голос и протянутая к лицу рука, заставляют Юнги судорожно выдохнуть в беспокойстве. – Всё нормально. Ты не виноват. Юнги, это не твоя вина. Чонгук медленно проводит похолодевшими пальцами по лицу альфы, заставляя того посмотреть ему в глаза и нервно кивнуть, снова пряча взгляд. Такое уже случалось, что Юнги выходил из себя и начинал кидаться вещами и злобно ругаться, но, чтобы поднимать руку на своего близкого друга – такое случилось впервые. И Чонгук удивлен, что это произошло спустя столько времени, что он терпел так долго все выходки и постоянные истерики омеги. Он рад что это произошло. Это дало ему понять, что Юнги не плевать, что он тоже чувствует эту боль и ему тяжело бороться с ней круглосуточно 24/7. Что ему не всё равно. Звук аппаратуры и сиплое дыхание Чона давили на сознание, постепенно приводя альфу в чувство и помогая ему переварить произошедшее. - Я знаю, что просить прощения за такое я не имею права, но всё же прости меня. Прошу тебя, прости. – Юнги хватает пальцы Чона, и прижимается к ним губами, дыханием вымаливая прощение и целуя через вздох. – Пожалуйста, прости. Я не могу слышать такое от тебя. Не могу потерять тебя. Не могу. - Я знаю. Мне не надо было говорить этого. Я помню, чего стоили тебе эти слова. – Чон медленно дышит и прикрывает глаза от накатившей усталости – Прости, что сказал такое. Я больше не буду. - Ты должен жить, Чон. Пока Тэ жив, ты должен жить ради него. - Кто вообще сказал, что он жив? – печально усмехнулся Чонгук. - Твоя метка все еще не потеряла красок. Она всё такая же яркая как раньше. Он жив. И ты должен жить ради него. Чон медленно проводит пальцами по шее, ощущая под ними горячую метку, и устало закрывает глаза. - Я посплю у тебя тут немного, ладно, хён? –тихо просит Чонгук, уже чувствуя, как проваливается в сон, в котором будет только кромешная тьма. Юнги поднимается с колен, и, укрыв одеялом омегу, бесшумно садится за микшерный пульт. Надев наушники, он старается отодвинуть произошедшее на задний план, взвалив на себя незаконченную работу, но чувствует легкую вибрацию телефона в кармане. На экране высвечивается сообщение, от которого страх липким холодным потом расползается по телу. V: « Только позволь себе такое еще раз. »