Полюби меня заново

Кто бы что ни говорил, а потеря близкого человека — это разрушение внутреннего мира тех, кто остался жить. Потому что мир рухнул и у меня, и у родителей. Особенно у мамы. На почве переживай, страданий, горя и потери у нее каждый день поднималась и спадала температура. Она стала совсем мало есть. Почти не вставала с кровати. Все время смотрела в окно. Так же почти не говорила.        Когда я спустя почти месяц после похорон все же пришел к ней, она посмотрела на меня пустыми глазами и попыталась улыбнуться. У нее это получилось не очень хорошо, но она хотя бы попыталась. В тот вечер я просто рассказал все что чувствовал. О том, как мне больно и как я ее понимаю. Она сжимала мою руку и смотрела в мои зареванные глаза. В тот момент ко мне вновь вернулись слезы. Она тоже плакала, но безмолвно. Она так и не проронила ни слова, до тех пор пока я не уснул у нее на руках. Проспал я так до глубокой ночи. Отец был на сутках, но мы с ним пересеклись утром. Его глаза были такими же как у мамы. Тогда он просто существовал. Работал сутки двое. Работал потому что надо. Я видел, как он пытается сохранять самообладание, чтобы не разрыдаться при маме, потому что хотя бы один из нас должен быть сильным. Когда он приходил, они с мамой все время находились в палате, держась за руки, и оба смотрели в окно. Не знаю о чем они думали. Может тоже осмысляли случившееся и размышляли над тем как быть дальше? Все потому что с потерей светлого пятнышка в виде Натки, солнце перестало светить каждому из нас, несмотря на жаркий конец июля, теперь осталось только принять и осмыслить все что имеем.        Маме становилось все хуже и хуже. Она очень сильно похудела, несмотря на то, что она всегда была худощавой. Сейчас ее щеки впали. Под глазами появились ярко выраженные мешки и синяки. Ноги и руки больше похожи на ветки деревьев. Кожа немного обвисла и стала бледнее обычного. Вся одежда, в основном сорочки, стали ей очень велики. Даже в волосах появилась седина. Она увядала на глазах. Отец тоже поседел. Слишком большой удар. Слишком тяжело для них.        Ради них я… или ради себя… я стал ходить на работу и учебу в обычном порядке. Просто учился и работал. Чтобы выжить. Разговаривал только с Ником и Таней и то мало. Иногда отвечал преподавателям на парах, и естественно принимая заказы на работе бывало отвечал которким шаблонными фразами. И на этом мое общение с внешним миром заканчивалось. Естественно мое состояние безжизненной кучки дерьма заметили все. И преподы, и МирЯк, и Босс. Никто из них не заставлял меня насильно натягивать улыбку, но попытки помочь и взбодрить меня они принимали. МирЯк приглашал после пар на чай, где пытался выудить из меня инфу. Было уже. Проходили. Не скажу, что помогло, но его я заверил, что выкарабкаюсь из этого состояния, нужно только подождать. Босс менее эмоционален, поэтому он пару раз задерживал меня после работы, мы выпивали по бокальчику горячительного. Он не пытался что-то выудить из меня. Просто согласился со мной, что жизнь несправедлива, и если я того захочу, то все наладится и вылезу из того говна, в которое сам зарылся. Тоже мировой мужик. Хорошее у меня окружение, на самом то деле. И друзья понимающие. За это я благодарен несправедливой жизни.        — Мам? — на мой зов она не отреагировала. — Мам? — снова предпринял я попытку ее отвлечь. Я сидел около ее постели, она как и всегда смотрела в окно. — Ум? — наконец тихо отозвалась она и медленно перевела на меня взгляд. — Я люблю тебя. — Я тоже, сынок. — тихо и хрипло отозвалась она. — Давай пойдем на улицу. Свежий воздух будет полезен. Там тепло. Только халат накинь, давай? — предложил я, взяв ее за руку. Она ослаблено выдохнула. Посмотрела на меня в течении минуты или чуть больше. — Угу. — она слабо улыбнулась.        Мы потихоньку собрались. Ей боло очень сложно поднять руки. Совсем ослабла. Но мы все-таки оделись, обулись и пошли до лифта по коридору. Она все время смотрела в пол и держалась за меня. К тому моменту как мы вышли на улицу, у нее началась отдышка. Мы присели на лавочку. Мама вдыхала свежий воздух и сжимала мою ладонь. — Прости меня. — отозвалась она неожиданно. — За что? — Потому что я плохая мать… — Это же не правда. С чего ты так решила? — я начал поглаживать ее ладонь. — Потому что не смогла…не захотела защитить тебя, когда… — она прохрипела, откашлялась и медленно продолжила. — когда ты признался. Я поступила так ужасно. Думала, что если сейчас сорву папин юбилей, разборками, то родственники подумают о том какая я плохая жена. А сейчас… спустя все это, — она пустила слезу, — все что произошло, я поняла, что их мнение… это такая неважная вещь. Это же моя жизнь. Я твоя мама, я мама Интатушки… я не должна была дать малышу расплакаться из-за этого и дать тебе уйти. Должна была всех выгнать в тот же момент. Мы бы сели только нашей семьей… все бы обсудили. Успокоились. Ты бы никуда не ушел. Не познал бы эту нечестную и спонтанную самостоятельность. Ты и так мальчик самостоятельный, но… я же могла все остановить. А теперь из-за моих ошибок так все страдают… я так. — Мам. Это не твоя вина. Все случилось. Этого уже не вернешь. Значит так оно и должно было быть. Сейчас нам с тобой… тебе нет смысла думать над тем, что можно было сделать. Потому что все случилось. Да, об этом можно помотать такие мысли в голове, но не стоит об этом так сильно переживать, жалень или придумывать какие-то альтернативные решение уже произошедшего. Тот момент уже прошел. И сейчас есть сейчас. Мы должны думать только над тем, что будет дальше. Важно только то, что происходить сейчас, и то что произойдет в будущем. Все зависит от тебя, мам. Да, мы не вернемся в те моменты, когда я ушел, и даже когда Натка…умер, — как же тяжело это признавать и слышать от самого себя эти слова на слуху, а не в голове. — но мы это будем помнить. Потому что память и только память дарит незабываемые моменты. Поэтому даже не думай, что ты в чем-то виновата. В том что Натки больше нет. Он у нас с голове, в сердце, мам. Наша память, наша любовь к нему никуда не денется. Давай договоримся: ты больше никогда не будешь корить себя за то, что произошло по твоей вине или нет. Никогда больше не скажешь, и даже нге подумаешь о том. что ты плохая мать. Ты прекрасна. Даже сейчас. Твои мысли говорят о том, что ты жива и можешь двигаться дальше. Нам остается только все принять и жить дальше, ты же понимаешь, мам? — она начала плакать и согласно кивать головой. Она обняла меня, уткнувшись в шею, и продолжила плакать. — Да, выплакивайся. Пусть все уйдет. Все уйдет. Остальное образуется. Только возьмем себя в руки. Мы со всем справимся. Да, мам? — Да… да, сынок, спасибо… я буду стараться. — Вот и хорошо. — теперь осталось самому поверить в свои слова.               Как же было просто все это сказать. Мама действительно взяла себя в руки. Начала заставлять себя больше есть, чаще выходить на улицу, даже самостоятельно. Цвет лица изменился. Она стала выглядеть более живой. Отец, видя ее, тоже чуть посветлел. Только всего этого нельзя сказать обо мне. Да, я чувствовал, как на душе становится лучше от осознания, что родители приходят в себя. Постепенно, но приходят. Эта боль останется с ними навсегда, но сейчас идет принятие. Они начнут заново. Все хорошо. Хорошо.        Так почему же мне так хреново?        Почему я не могу настроить свой мозг, что тоже справлюсь со всем? Почему я не могу уснуть ночами, вспоминая те жуткие события его смерти, похороны, бледность мамы? Почему когда ночью накатывает, я начинаю рыдать, и не могу успокоиться, пока не выпью снотворное? Ночью вылезают самые потаенные переживания из моего сознания. Снова начинают крутиться сцены моего каминг-аута, злость отца на такую новость, потом его ярость на то, что произошло в ТЦ. Вижу, как Марк говорит, что нужно расстаться и вот я не видел его почти четыре месяца. Ни звонка, ни сообщения. А я не могу так просто отпустить. Я хочу понять причину. Его поведения. Мне нужны объяснения. Ох. Он же еще не знает о Натке. Он же ему нравился. Тоже был ему братом. Натка… братишка. Как же я скучаю. Так хочется обнять это маленькое, теплое тельце, прижать к себя, услышать его завораживающий смех, почувствовать запах его шампуня с дракончиком. Каждый человек пахнет по особенному, но приятнее всех дял меня пахли Марк и Натка. Марк пах цветами. Всеми сразу. И это было чудесно. Натка шампунем и молоком. . . . . . . . . . . Да что же это такое?! Хватит думать! Хватить представлять! Хватит! Хватит! Хватит! Пожалуйста…хватит. Я так устал. Можно чуть-чуть побыть без проблем? Прошу. Совсем немного. Ни о чем не думать. Что-нибудь нейтральное. Пожалуйста.       

***

       — Я просил американо, а не латте. — говорит худющий мужик, сиде на барном стуле, и недовольно смотрит на меня. — Прошу прощения. Вот. Ваш американо. — забираю латте и ставлю американо перед ним. — Тот же. — он забирает станок и уходит в сторону столиков. — Молодой человек, где мой латте? Я жду уже десять минут! — возмутилась на краю стойки девушка. — Искренние извинения. Прошу. — я подношу ей латте. — она оставляет деньги и недовольно уходит за столик, как и предыдущий возмущавшийся мужик. — Эй, бармен. Где моя кола? — снова мужик, но уже более плотный, кричит на меня. — Прошу. — они сговорились сегодня орать рна меня. Я вам не сраная пчела. Я тоже человек. Могу и забыть что-то, когда у меня столько проблем. Но вас же всех это не волнует. Вам глубочайше насрать. Лишь бы получить свое. Я ж рабочий персонал небольшой кафешки, на меня можно орать, если я не успеваю! Они так самоутверждаются или что? — Щербаков. — Да? — я отрываюсь от вытирания стойки и поднимаю глаза. Передо мной Босс. Блять. — Я тебя уже три раз позвал. Что происходит? — П-простите. Просто… такое не повторится. Извините. — После работы задержись. — Угу. — он уходит за свой излюбленный стол, к какой-то девушке и садится за документы, которые они обсуждают. Остаться после работы. Опять будем пить? Хотя сейчас я и не против. Плюс сегодня кафе закрывается раньше. Значит точно можно будет напиться. А то очень хочется. — Богдан, ты как? — ко мне подошла Таня. — Да, норм. — Опять с Боссом пить будете? — Ага, у меня привилегии с миои положением. — Не ерничай. Если надо будет помочь домой добраться, только скажи. — Да не. С Боссом поговорю, потом кафе закрою. Так что не переживай. Домой иди спокойно. — Ладно. — обеспокоено ответила она. — Да нормально все будет, чего ты? — Не, не. Если ты так говоришь, то все ок.               — Знаешь, я тебя не донимал расспросами. Твои друзья тоже ничего не говорят, ссылаясь на то, что ты сам, если захочешь, расскажешь. — Босс застал меня в раздевалке. Ясно. Сегодня не пьем. Все-таки попытается выудить инфу. Я даже расстроен. — Но мне глубоко разочаровывает твоя работа на данный момент. Ты со всем справлялся достойно, даже после того как отсутствовал неделю. Я решил не трогать тебя, потому что у всех есть свои проблемы. Но видимо сейчас твое состояние ухудшилось. Не хочешь сходить к психологу? — Что? Вы думаете, что мозгоправ поможет? Эти люди просто потрошат изнутри, а не помогают. Вы вообще знаете сколько людей меняют психологов раз за разом? От одного к другому? Бесполезная трата денег. — У каждого по разному. Это твоя пессимистическая позиция. Если ты не откроешься психологу или кому-то другому, если не выскажешь все что на уме, то тебе и не помогут. Ты сам хочешь вылезти из той ямы, в которую упал? — Извините, и спасибо, что предлагаете какие-то варианты, но я сам справлюсь. — я наконец застегнул джинсы и накинул рюкзак на плечо, собираясь уходить. — Да постой, ты. — он схватил меня за руку, — у меня есть номер хорошег… — Да в жопу вашего «хорошего специалиста»! — я выдернул руку повернулся к нему и перешел на крик. — Больно мне это надо! Я сам справлюсь! И С родителями! И с расставанием! И со смертью брата! Со всем я справлюсь сам! — из меня просто полилось все что накопилось. — Как мне вообще может кто-то помочь?! Это мои проблемы! Ни слова, ни слезы, ни разговоры! Мне ничего не помогает! — я сорвался еще и на слезы. Заебись. — Верните мне брата!!! Верните нормальное состояние родителей! Верните мне парня, которого люблю! И тогда и только тогда мне полегчает! Какого хуя я рыдаю, блять?! Блять! Блять! — я начал пытаться остановить слезы вытирая их ладонями. — Тише, тише. Богдан. — Босс пытался взять мои руки от лица, но я настойчиво их прикладывал обратно, стараясь остановить слезы. Но он же сильнее. В следующий момент мой громкий плач затихает и в помещение повисает тишина. Только причмокивающие звуки слегка нарушают эту тишину. Щетина Босса проходится по моему подбородку раз за разом, когда он отрывается от поцелуя чтобы захватить немного воздуха. Черт, что?! Он меня что?! Охуел? Я пытаюсь вырваться, но руки зажаты между его и моей грудью, а он сильнее прижимает меня к себе за плечи, не давая попытки вырваться. Нет. Нет. Нет. Или… а почему нет? Я хотел напиться, чтобы ненадолго забыться? Так вот еще один вариант. Хуй с ним. Уж пусть идет как есть. Потом разберемся. Плюс еще одна проблема в моей жизни погоды не сделает.        Я расслабляюсь. Босс это замечает, поэтому целует уже менее напористо. Теперь его движения пытаются поистине успокоить меня, придавая наслаждение от процесса. Рюкзак падает с плеча, когда я обхватываю его шею и пальцами путаясь в его волосах. Он подхватывает меня руками за задницу, делая опору на стену моей спиной. Я обвиваю ногами его торс и его возбужденный орган упирается в мой. Какой я оказывается обольстительный и секусуальный, что меня уже второй мужик так хочет.        Целовать его становится совершенно неудобно из-за очков. Одним резким движением я снимаю их с него, они летят на плиточный пол и судя по звуку разбиваются вдребезги. Хер с ними. Пусть вычтет из зарплаты. Не время думать о таких мелочах, потому что далеко не мелочь все продолжает давить мне на пах. Босс пытается стянуть с меня футболку, а я его пиджак, пока мы движемся в его комнату над кафе. О-о-ох, эти элементы одежды! Как же в такие моменты они мешают!        Когда меня кидают на кровать, я оказываюсь уже в одних трусах, а тяжело дышащий мужчина, смотрящий на меня затуманенным взглядом, нависает надо мной в брюках. На хер брюки! Резче! Помогаю ему расстегнуть ширинку и пытаюсь поскорее снять оставшуюся одежду с его тела, попутно увлекаясь горячим поцелуем. Когда брюки оказываются за пределами моей видимости, мои трусы тоже летят куда-то в небытие. Босс сначала тянется руками под подушку, потом опускается своим чуть ли не обжигающим языком по моему телу и резким движением притягивает мой зад ближе к себе. Языком он проходится по промежности, от чего мое тело словно пронзает удар током и я прогибаюсь в пояснице, громко постанывая. Ох, босс, повезло тебе что я теперь все время чистый. Хорошо хоть не такой извращенец, как некоторые и не ношу в заднице небольшие вибраторы. Пока я об этом думаю, мужчина не отрываясь от процесса, натягивает на себя презерватив. После он обхватывает одной ладонью мой сочащийся член и своими движениями заставляет подходить к разрядке. Но как только я чувствую, что вот-вот буду на грани, он сжимает основание. Тем временем к языку у ануса присоединяется пара пальцев, они длиннее чем мои, поэтому проникают гораздо глубже, от чего я подаюсь вперед сильнее, насаживаясь и давая понять, что хочу большего. Видимо долго упрашивать и не придется. Босс снова впивается в меня поцелуем, крепко держа за подбородок одной рукой и помогая другой упереться членом в промежность. Мой зад как будто разрывает от резкого проникновения. Я вскрикиваю в ему в губы, получается приглушенный стон, и упираюсь ладонями в его бедра. Чел, дай мне привыкнуть! Член не пальцы, так и сдохнуть можно!        Мужчина понимает мои действия и замирает на некоторое время, мягко целуя губы и нежно поглаживая волосы. По истечение таких ласк, босс все же не выдерживает и медленно двигается вперед. Я стараюсь выровнять дыхание и привыкнуть. Что за черт? Как будто в первый раз! Надоело!        Напористо давлю на плечи босса и переворачиваю его на спину, занимая главенствующую позицию. Босс немного удивляется, но не теряется и, сжимая мои бедра, призывает к действию. Да пожалуйста! Меня тоже долго просить не надо. Опираюсь руками о него ноги, прогибаюсь в пояснице, очень пошло улыбаюсь, судя по довольной ухмылке мужчины, даже более чем пошло, и принимаюсь набирать темп. Пока «прыгаю» на нем, мой член то и дело издает очень непотребные звуки, соприкасаясь с влажным от пота пахом босса, с каждым моим подскоком.        От длительного действия, начинаю уж слишком громко стонать и наслаждаться опьяненным взглядом босса, который в свою очередь сжимает мои бедра до посинения. Устаю занимать позу наездника, босс это замечает и я снова оказываюсь в лежачем положение. Теперь мужчина запрокидывает мои наги на свои плечи и еще сильнее вбивается внутрь. Я держусь за изголовье кровати и стараюсь поддаться всем телом к нему, несмотря на то что все тело и зад уже болят. Но босс продолжает вбиваться в мой совсем мягкий зад и целовать опухшие губы. Я же просто зарываюсь пальцами в его волосы, все больше путая их.        Когда все подходит к разрядке, от мужчины исходит перевозбужденный рык. Обеими руками он сжимает мои запястья, поднятые к голове, и через пару движений и изнеможенного стона, кончает в презерватив. Тяжело дыша он чуть расслабляется, опускает мои руки, но не выходит из меня. Ладонью обхватывает мой член, и быстрыми движениями доводит меня до оргазма. Я выгибаюсь, также изнеможенно постанываю и изливаюсь ему в ладонь. Только после того, как я перестаю вздрагивать и успокаиваю совое дыхание, уже обмякший член босса выходит из моего тела, придавая чувство незаполненности. — Знал бы ты, как сжимаешься, когда кончаешь. — шепчет он эти слова, и падает на подушку рядом со мной. Мне сложно что либо говорить, поэтому все что я, возможно, смог произнести, так это подобие слова «извращенец» и отключится под короткий смешок босса.