Паук и бабочка

Я коснулся растрепанной, покорно склоненной макушки сабмиссива предназначенным для битья концом стека и позвал обычным, не Доминантным тоном: — Алешка… Ты жрать хочешь? Раб смотрел искоса, тускло и влажно, всем своим видом выражая крайнее разочарование и горе. Такой славный, до последнего веривший в возможность вытянуть с самого начала не задавшуюся сессию, потерянный. Обломленный обожаемым Господином аж дважды. И по-прежнему мой. — Да, Господин, ваш раб хочет жрать, — голос парня прозвучал безэмоционально ровно и тихо. — Он не обедал. — А еще чего хочешь? Ну, кроме сессии? Хранящий полную неподвижность Алеша сморгнул и слегка надул губы. — Чтобы вы разрешили вашему рабу снять крылья и одеться, — саб перешел на мрачный шепот, — ваш раб замерз, здесь сквозняк. Обиделся. Определено обиделся, о Господи. И расстроился чуть ли не до слез. Бедный малыш. Ужасно чувствовать себя виноватым перед любимым. — Алешка… — Да, Господин? — Это — лишь сессия. Одна из многих. В следующую субботу у нас непременно получится, обещаю, — моя держащая стек рука предательски задрожала. — Крылья уже куплены, они — твои. Не убегут. Сабмиссив с сомнением едва заметно напряг скулы, по-прежнему недвижимый. — Они измялись, Господин, — парень похоронно шептал с соответствующей случившемуся кошмару гримаской. — Утратили товарный вид. Некрасивые. Ваш раб не умеет быть бабочкой, не сохранил вашего щедрого дара. Накажите мерзкого, нерадивого раба, отправив его спать на коврик в прихожую голодным. Похоже, Алеша благородно собрался взять вину за с треском проваленную мной сессию целиком на себя. Эх, зря. Я сплел непрочную паутину, не он. Мне и виниться. — Алешка, — я с раздражением отбросил стек в угол. Пора прибегнуть к маленькой хитрости, иначе саб долго не разморозится, и коврик с голодом не помогут. — Прекрати. Пошли лучше ужинать. Я накрываю на стол, ты разогреваешь борщ с котлетами. Годится? Как на меня глянули — навылет грозящей испепелить синей молнией! Покусился на святая-святых — кухню! — Ваш раб не безрукий, Господин, сам справится! — вскинулся Алеша, тут же спохватился — нарушает Тематический этикет, и уставился в пол усмиренным скромником. — Только прикажите — сделаю, — буркнул он намного спокойнее, с подчеркнутой неохотой. Отказывался поддерживать инициированный Господином дружеский разговор? М-м-м, что-то новенькое! Занятно! Мгновенно проснувшись, я поскреб ногтями гладко выбритый кадык и грудь под жилетом — чесалась, вспотела. Борщ был забыт. — Не прикажу, — фыркнул, подбочениваясь. — Ужинать пока рано, девять вечера только. И вообще, распоряжаюсь я. Отставить жрать, вон стек валяется, — ткнул пальцем для наглядности, — принеси быстро. С четверенек не вставать. По Алешиным искусанным, припухшим губам зазмеилась загадочная, еле уловимая улыбочка, парень всхлипнул и неспешно пополз в указанном Господином направлении. По пути соблазнительно повиливая жопкой, ага. На середине дороги он обо что-то запнулся, застопорился, вдруг положил ладони на ягодицы и развел их в стороны, демонстрируя блестящий от смазки, пульсирующий анус и безволосую промежность с болтающейся мошонкой. Блядь! Роскошь-то какая — белые, шелковистые, без единого синяка или рубца, упругие полужопки и посередине — пунцовая, отекшая, готовая к употреблению дырка. Мечта любого Доминанта. Непаханная, тьфу, не шлепаная и не поротая, умоляющая приобщиться к прекрасному целина с перспективой глубокого погружения! Подавившись слюной, я икнул и замер истуканом, чувствуя — в паху стремительно тяжелеет. Теряя дар речи, уже в воображении лаская Алешины прелести ладонями. — Стек, насекомое, — сипло выдавил из внезапно пересохшего горла. — Где?! Развернувшийся ко мне корпусом, лукаво скалящий зубы, чудесно оживший Алеша мигом подал с коленей требуемый Господином девайс и кокетливо поправил на плечах сползающую паутину. Взбодрившиеся крылья за гибкой спиной раба более не провисали, растопырились предвкушением. Гаденыш, кажется, меня развел, мастерски изобразив приступ депрессиии и душевные муки! Ну… артист. В третий раз за вечер! Воистину браво и бис! Держись, бабочка! — Ах ты сраное говно! — радостно взвыл я, хватая стек и размахиваясь. — Ай! — не менее радостно взвизгнул Алеша и тут же тоненько, протяжно заскулил от удовольствия — я хлестнул его по правой ягодице раскрытой ладонью, начиная разогрев перед поркой. Получилось звонко и сочно. Возбуждающий звук прокатился по комнате от стены к стене, и у меня перекосило крышу. Хищно рыкнув, я наклонился и принялся остервенело лупить жопку любимого ладонями. О Боже, ну и кайф! Неописуемый, буйный, посылающий по телу жаркие волны возрастающего возбуждения! Алеша в такт ударам сладостно, гортанно постанывал и поддавал настречу шлепкам тазом, блаженно закатив глаза под веки. Рот парня приоткрылся; сабмиссив часто-часто облизывал губы. Жаждал настоящей боли, мой заводной малыш. Ему не хватало простых шлепков. Ладно, дам настоящей боли, не жадина. Но — не сразу, как бы. Перед поркой раба следует ограничить в свободе, свяжу-ка ему руки! Чем-чем — паутиной, я — паук, он — трепетная, норовящая улететь бабочка. И за связанные руки куда-нибудь подвешу! Хоть вот на этот вбитый в стену крюк! Сдернув с Алешиных плеч сеть, уже плохо соображающий, что творю, — мозг застлало кровавым маревом звериной похоти, — я ловко опутал ею с готовностью скрещенные рабом в воздухе перед грудью запястья. За ошейник грубо вздернул жертву на ноги, — та задохнулась, захрипела, — и подволок, шатающуюся и, вроде, упирающуюся, к намеченной стене. Блядь! Добыча сопротивлялась! А-а-а! Растерзаю в клочки! — Руки поднял, сучка, тварь! — рявкнул я-хищник. — Над головой! Любимый подчинился, смотрел кротко и ясно, приветствуя истязание. Я с напряжением, кхекнув, подтянул связанные запястья парня до уровня крюка — у бабочки не хватало роста, высоковато, — зацепил веревкой за крюк и отпустил потерявшее опору-пол тело, собираясь отступить назад. Не успел — оттолкнувшийся от стены босыми стопами сабмиссив плотно обхватил мои бедра коленями. — Бабочки — нежные насекомые, — мурлыкнул, сближая губы. — Хочу вас, Господин Паук. Немедленно. Выебите вашу бабочку, засадите ей по помидоры? Малыш отказывался от порки стеком в пользу обычного, ванильного секса? М-м-м… Непривычно, но… Бабочки и правда — чрезвычайно нежные, хрупкие насекомые. Особенно их покрытые пыльцой крылья. Уступить? Уступлю. Один раз — не ваниль, так, приятное разнообразие интима. Авось, Доминантом быть не перестану. Алеша затерся о мой нос носом, замурчал громче и отчетливей, зазывнее, заерзал жопкой по моему вздыбленному паху. Невыносимо сладкий, трепетный, горячий — натуральная бабочка. — Люблю тебя, — я провел ладонью по твердому животу пары и всхлипнул, наткнувшись на чужой, — Алешин, в смысле, — вяловатый, пачкающий капельками природной смазки член. Не ракета на старте, увы. Догоню до кондиции дрочкой, туда-сюда-обратно, и десятком грязных, нашептанных на ушко ругательств. Алеша, очевидно, вымотан этой дурацкой, неудачной энтомологической сесией так же, как и Господин Паук, мечтает кончить, наконец, поужинать и с чувством честно выполненного долга завалиться спать. Похуй, разберусь завтра, на свежую голову. Вжикнув молнией, я отбросил сомнения и освободил свой нехилый стоячино. Дразнясь, поводил его мокнущей, липкой головкой в ложбинке между Алешиных напрягшихся ягодиц и толкнулся в гостеприимную, узкую дырку. Жаждал ванильки, глупый Доминант? Получай. И пой от счастья — Алешка тебя любит. Настолько сильно, что плюнул на собственные нижне-мазохистские нужды, понимая — ты голоден, устал и элементарно хочешь байки. Цени свою обожаемую бабочку, чмори вовремя, береги и тщательно готовь сессии заранее. Спасибо, Алешка, за науку. Других, как ты, в мире нет. Мой. А я — твой. До дна.