Охрана

Он никак не мог прийти в себя полностью. Несколько раз видел сны, где летит, кувыркается в скользкой вонючей темноте, больно падает на землю, терпит много неприятного от облепивших его чёрных змей. Но делает то, что попросили – не позволяет змеям разделить два чёрных предмета у него в руках. Его выталкивало из этих снов и опять затягивало. Один раз оказался на обочине дороги, тормознул машину, но не сел в неё, а попросил прикурить – не сам, по приказу. Протягивая сигарету и зажигалку, водитель обеспокоенно спросил, что случилось, не вызвать ли скорую. Он отказался. Поднял руки, чтобы взять, но те были заняты. Водитель скорчил смешную испуганную рожу, всё уронил и дал по газам. Приказывающую волю стала вытеснять другая – та, что раньше просила. Он поддержал вторую как более культурную. Может, и напрасно: опять что-то навалилось, завертелось – змеи, лапы, когти, одни зубы, другие зубы, много криков и непонятных слов… После очередной отключки очнулся в тепле и покое. Теперь он был очень маленьким и слабым, но совсем не чувствовал и не видел тела. При этом как-то держался за человека, которого знал и даже любил, но никак не мог назвать по имени, потому что не мог вспомнить ни одного имени. Неприятно. Имя – штука нужная. Он осмотрелся в поисках надписей: если попадутся имена, это поможет вспомнить. Может быть, получится взять одно себе. Надписей мало, больше цифры, расставленные кругами. Он понял, что это приборная панель машины и вспомнил, как она устроена. Машина резко сбросила скорость, свернула, остановилась. «Его человек» вышел, побежал вперёд. На улице стало совсем тяжело. Он сильнее прижался к тёплому сердцу, посмотрел по сторонам, как будто через мутную воду. Место узнал – остановка перед кладбищем. Впереди, в самой остановочной будке, горел большой огонь. Подбежал другой человек, что-то принёс и что-то сделал… Принёс огнетушитель и начал заливать пожар. Остановилась проезжавшая мимо машина, оттуда вышли двое. Люди не ругались, но голоса звучали слишком громко, движений слишком много. Сознание опять уплыло. Когда вернулось, рядом был дом. Сначала они попали во двор, потом и внутрь дома. Здесь было совсем хорошо. Ну не совсем-совсем: что дом, что хозяин были не в порядке. Но достаточно хорошо, чтобы соображать и видеть. Не включая свет, человек прошёлся до кухни. Постоял, погладил дверь, висящую на одной петле. Поднялся на второй этаж, в комнату с камином. Камин был немного слабее кухни, но тоже очень хороший, потому что настоящий, тёплый даже без огня. Здесь было много книг. Поначалу обрадовавшись, он быстро обломался: имена не читались. Простые слова в названиях – да, а имена – никак. Понятные буквы не складывались в сознании, разбегались, путались, забывались на ходу. «Его человек» порылся в столе, нашёл что-то… Паспорт. Положил в карман. Заметил на полу вещь. Подбежал к ней, поднял. Он отвлёкся от бесполезного чтения корешков книг, тоже посмотрел на вещь и узнал: куртка, которую носил раньше. Вернулась память о теле. Сначала общая – рост, объём, количество конечностей, механика движений. Не отпуская человека, он встал рядом, выпрямился, попробовал вспомнить подробности себя. Заметил, что из куртки выпала небольшая прямоугольная карточка. Без особой надежды склонился к ней – и чуть не крикнул от радости. Имя! Он прочитал весь текст, вспоминая, что это молитва. Имя только одно – Валентина. «Матушка Валентина… Это, значит, тётка. А я… - он ощупал всё ещё невидимое тело в стратегических местах. – А я – дядька. Буду Валентин. Так?» Он попытался поднять карточку. Не получилось, но после нескольких попыток она перевернулась на другую сторону. Там был портрет женщины. Он вспомнил, что женщина добрая, улыбнулся ей. «Можно?» – спросил насчёт имени и почувствовал что-то вроде улыбки в ответ. Попытался назвать себя. Имя никуда не лепилось, чего-то не хватало. Совсем недавно он потерял что-то большое и важное, но, вроде бы, заменимое. Заменить можно было живым. Единственным живым поблизости был человек, но бедняга в плохом состоянии. Не физически, а так… Как будто оторвали большой кусок. Этот кусок был где-то поблизости, в доме, хоть и не принадлежал дому, как будто принесённый издалека. Их бы надо было полечить обоих и склеить, а не отдирать ещё чего-то. Он подумал, что потому легко было за человека уцепиться, целый был бы гладкий и скользкий. И что людям опасно так ходить – мало ли какая дрянь уцепится. Он погладил портрет доброй женщины, попросил помощи. То ли она помогла, то ли мысль пришла сама: дом. Принадлежит «его человеку», а значит и ему самому. Дом тоже живой, хотя болеет – кровь высохла, отяжелела, неприкаянно летает повсюду и скатывается на полу в чёрную сухую пыль. Её легко разметало движение воздуха, но можно было немного прибить. И даже нужно, а то ослабевший дом как сквозняком тянуло куда-то… К чему-то нехорошему. Он похлопал по полу, собрал немного тяжёлого черного песка, почему-то сильно устал от этого. Чтобы не сдуло, подвинул карточку с молитвой, прикрыл свою работу. «Надо было сразу под неё… Ну, с именем будет легче!» - он не смог подняться во весь рост, переполз к камину. Осторожно, словно переходя с земли на канат над пропастью, отцепился от «своего человека», положил руки на холодные, но живые и тёплые угли. Лёг на них, как на подушку, назвал себя по имени, ещё раз, ещё раз… Всё получилось! Силы вернулись вдвойне или больше. В памяти мыльными пузырями всплывали другие имена. Сначала знакомые – мамы, сестры, друзей. Потом вообще имена, какие бывают, полные и в сокращениях, отчества и фамилии. Валик радостно подскочил, обернулся, чтобы наконец узнать, как зовут «его человека». Мирон лежал на тахте, спиной к камину, обнимая куртку, уткнувшись в неё лицом, и беззвучно плакал. Валя сел рядом, на край, оглушённый рухнувшей на голову полной памятью. «Пиздец, - немного продышавшись, он потянулся погладить Мирона по плечу. – Слушай, а что, я там?..» Рука прошла насквозь, чувствуя только воздух, более тёплый, чем вокруг. Хотя саму руку Валя видел чётко, даже слышал, потому что на ней тихонько тикали часы. Мирон дёрнулся и сел, оглядываясь. «Не-не, хватит с него этой хуйни!» - отбежал подальше, в угол между окном и полками. Но лысый не сдался. Утирая рукавом и так сухие покрасневшие глаза, он начал медленно ходить по кабинету. Хотя явно никого не видел, но как-то выигрывал в «горячо-холодно», несколько раз вплотную подходил к Вале, перебегавшему от стены к стене. - Славик? «Кто?.. А. Нет, уже нет! Отвали, забывай скорее!» - он выбежал в коридор. Мирон тут же выскочил следом, выставил перед собой руку и успел задеть таким приятным теплом, что Валя с трудом заставил себя не остановиться. Обернулся на лестнице. Мирон стоял на месте, смотрел то на руку, то по сторонам. Сделал шаг, пошатнулся, прислонился к стене. Согнулся и закрыл глаза сжатыми кулаками. - Идиот! Сука, в башке у тебя тикает! Валя аж подпрыгнул. Попробовал снять часы, но они буквально вросли в кожу. Пряча руки за спину, спустился, сел на подоконник в прихожей. Наверху заиграла музыка. Телефон. - Да? Что, сейчас? – слабый, охрипший голос. Валик вспомнил, как этот голос звучит, когда рассказывает что-то приятное. Выдохнул и улыбнулся. «Ничего, мужик, это пройдёт. Если я тут останусь и услышу снова, как ты смеёшься, то и похуй на всё. Подумаешь, помер. С кем не бывает?» - Понял, да. Какое отделение? – Мирон договорил, сбежал по лестнице, заскочил в туалет. Вале почему-то показалось, что на подоконнике он серьёзно спрятался. Хорошее место, удобное. А вот шторы плохие, грязные, не отстираются. Надо было их убрать. И дверь в кухне, и кровать, и будку… Если много чего поменять, дом начнёт очищаться. Валя многое понимал про дом, когда начинал задумываться. Хотя словами мало что мог бы объяснить. Но кому надо объяснять? Главное - всё исправимо. Только бы придумать, как заставить хозяина делать разные вещи, не пугая его, не напоминая о себе, не мешая налаживать нормальную жизнь. Мирон вышел из туалета, вытирая лицо и руки. Швырнул полотенце на подоконник, вышел на улицу. «Интересно, я смогу одеться?» - Валик удивлённо смотрел, как смятое полотенце пересекается в пространстве с его ногой, но не просвечивает. Хлопнула калитка, а машина осталась на месте. Часы показывали без двадцати шесть. «Троллейбусы уже ходят. Отделение – это же милиции? Правильно, лучше им пока в машину нос не совать… А вот я смогу её почистить?» - для проверки вышел во двор через стену. Ничего физического с машиной сделать не смог, зато собрал с поверхности противную коричневую паутину, скатал в комок размером с футбольный мяч, выкинул за забор. Встал на перекладину, выглянул на улицу. Там уже горели все фонари, небо было чистое, тёмно-синее. Валик подвигал рукой, загоняя внутрь чистый внешний воздух. Что-то получилось, хотя не совсем то. Он бы обдумал и понял, но отвлёкся на выброшенный коричневый комок. Тот короткими рывками подкатывался к воротам. - А ну брысь отсюда! – грозно рявкнул Валя. Комок отскочил на дорогу и умчался за поворот. Из-за забора дома напротив высунулась косматая рыжая голова. В тени можно было разглядеть только зеленоватые огоньки глаз. Валя приветливо помахал, голова юркнула обратно. «Всё-таки надо одеться, а то несолидно, - он спрыгнул с забора. Пошёл к дому, расправив плечи от гордости, что выгнал какую-то хрень, и теперь любую хрень найдёт и выгонит. – Разберёмся!»