Черновик

Мастер поправил очки в роговой оправе и грозно посмотрел на меня. Куклам не бывает холодно, но мне вдруг захотелось съежиться под его укоризненным взглядом. Я опустила голову, тихо скрипнул шарнир. Хотелось спрятать лицо в ладонях и больше никогда не смотреть. Мастер выдохнул, загремел по столу странными инструментами. У него была большая, рыжая борода и красивая шапочка. Из-за уха торчал заточенный кончик писчего пера. - Я не справилась, - я попыталась всхлипнуть, прямо как люди; получилось так себе. Напротив нас, на кушетке, маленькая девочка закутавшись в шерстяной платок мирно посапывала во сне. У неё было безмятежное, наверно, слишком румяное лицо. Дрожали от дыхания Мастера едва тлевшие свечи, в ноздри бил запах книжной пыли. За окном что есть сил завывал жуткий ветер. Мне хотелось выскочить на улицу и замерзнуть от стыда. Жаль, что куклы не мёрзнут. - Не справилась, - повторил за мной Мастер, положив на стол массивную книгу. Блестели медные уголки на обложке, лениво свесился язычок закладки. Старые, пожелтевшие страницы шелестели, а мне слышалось, что они что-то шепчут. Просто это я не понимаю о чем. На груди болтался крохотный амулет. Синяя слеза на бронзовой цепочке мерно раскачивалась, и мне когда-то хотелось верить, что в такт моему дыханию. Я всхлипнула ещё раз, мужчина поднял на меня внимательные, серые глаза, на миг задумался о чём-то своём. Перевел взгляд на спящую малышку, а потом снова на меня. - Не переживай, - его голос был спокоен. А мне хотелось, чтобы он кричал на меня, чтобы швырял мной в стену, чтобы растопил мной едва тлеющие угли в камине. На моей руке красовался шрам трещины – когда я упала, мне было совсем не больно. Вместо этого Мастер подошёл ближе. Загремел по доскам пододвигаемый им стул. Белая тьма, плескавшаяся в колбе рядом, чуть не опрокинулась на стол. У него были большие руки с длинными, вытянутыми пальцами. Он гладил меня по волосам, а я вдруг ощутила что плачу. Слова лились из меня, как из ведра и я не могла остановится. Хотелось рассказать ему всё – и сразу. Сотни раз я ходила в сны своей хозяйки. Они были причудливые, забавные, исходящие волнами детской нежности, непосредственности и наивности. Крохотными, мне до колена, барашками, её мечты бродили по изумрудно-зеленым лугам, изредка вылезая за его пределы. Я ловила глупых и отправляла к собратьям. За пределами полей росла тлен-трава. Попади туда, однажды сказал мне Мастер, и больше никогда не вернешься. Заест, даже воспоминаний не оставит. От тебя разве что одна оболочка и останется. Мне было жутко, когда я смотрела на ней. Жутко и хорошо – пряный запах травы дурманил головы, заставлял позабыть всё и ухнуть в неё с головой. Сотни раз я смотрела в глаза кошмарам. Огромные тени, не знающие меры и границ, жирными кляксами растекались по полям, подхватывая в свой загребущие лапы мечты, стремясь их унести. Что случается с мечтой, когда она умирает, однажды спросила я у старика. Он грустно выдохнул и сказал, что тогда они обращаются в неудачи. Разбитые, изломанные, исковерканные мечты – ком неудач, что тянет за собой мою хозяйку вниз. Болезни, двойки, насмешки в классе – с каждым потерянным барашком, я чувствовала, как девочка меняется, становится другой. Гибнет задорный, живой огонёк в глазах, заостряются черты лица, а характер становится из жизнерадостного плаксиво-раздражительным. Наверно, именно тогда я поклялась, что спасу столько фантазий своей хозяйки, сколько смогу. Непоседливые, словно дети, заходясь звонким смехом, они разбегались по её сну. К нам приходили кошмары – я давала им отпор. Десятки раз, словно призраки былого, к нам являлись Неприятыши. Маленькие и вертлявые, они злобно хихикали. Я помню свою растерянность после моей первой встрече с ними. Они одарили меня издевательским, наглым взглядом и зловещей ухмылкой. Только потом я поняла, что они загнали несколько барашков мечты в тлён траву, и осознала страшную потерю. Это ничего, шептал Мастер, это случается. Я была абсолютной марионеткой в его руках, а он осторожно стянул с меня парик, обмакнул лаковой кисточкой повреждённые места. Мне на секунду становилось легче, прежде чем я вновь вспоминала о случившемся. В этот раз всё было страшнее. Кошмары явились из грозовой тучи бандой оголтелых разбойников. На их спинах, плечах, головах, держась за саму тень, восседали гогочущие неприятыши. А я… что я? Стискивала в своих руках Иглу. Меч с игольным ушком кромсал, резал тень, обращая её в рваные клочья. Блеяли до смерти испуганные мечты и фантазии, ища спасения и не зная, куда бежать. Синяя слеза тускло мерцала, а мне хотелось только одного – чтобы скорее взошло солнце, и хозяйка проснулась. Ведь тогда всё это – исчезнет, а я смогу отдохнуть. Хлынувший с небес дождь мешал, рукоять клинка скользила в руке, белесый туман прятал – врагов, друзей, тлен-траву… Словно слепая мушка против орд тьмы, я пыталась вырваться из паутины уже не её, хозяйки – своего кошмара. Девочка хмурилась во сне, заерзала, сползло шерстяное одеяло. Плюшевый медведь, так бесстыдно призванный охранять её сон, бесполезной игрушкой скатился на пол. Гогот неприятышей стал веселей и громче. Когда-то я задавалась вопросами, зачем они это делают. Мастер никогда не отвечал. Он кивал на многовековые книги, предлагая искать ответ там, а мне всегда было некогда. Взвизгнув от неизбывного ужаса, подгоняемые злым хохотом, барашки-мечты бросились к губительной траве. Словно стая неразумных детей, они спешили разбежаться, скрыться в пелене такого ласкового, и такого опасного растения. Позабыв обо всем, я бросилась за ними следом, чувствуя, как неприятно липнет рубашка к телу от насмешливых взглядов кошмаров. Они купались, крича от восторга, в моём отчаянии. Потеряв голову, позабыв все наставления Мастера разом, я набрала побольше воздуха в грудь, и сделала шаг в дурманящую разум траву. Словно назло, небо светлело, прогоняя вредные свинцовые тучи прочь. Вот-вот должна была показаться улыбка теплого солнца, а за ним – и само пробуждение. Словно почуяв скорую гибель, чернота неудач бежала по камням, лугам, в пучины черного, будто ночь, леса. Повизгивая, на этот раз от ужаса, неприятыши прятались обратно в свои дыры, а я… Я вытаскивала их. Такие маленькие, такие беззащитные, мечты почти таяли в моих руках. Не разбирая дороги, я рвала жилы, стараясь вытянуть одну, другую, третью мечту. Словно в насмешку, их образы в тот же миг уплывали в мою память, а я понимала, что спасла желание стать врачом, полететь в космос, получить пятёрку по географии. Тлен трава шептала мне о том, чтобы я не старалась. В конце концов, можно просто остаться тут – навсегда. К чему проблемы, заботы, решения… страхи? Зачем, когда так просто – не быть? Я опоздала всего на секунду и прямо в моих ладонях умерла мечта о красивом платье. Споткнулась, держа её в руках, и видела, как она звонко лопнула, как стекло, рассыпалась на тысячу осколков. Время играло против меня., не давая мне возможности перевести дух. Слезы застилали глаза, отчаяние гнало – и заставляло делать ошибки. Схватив что-то я тащила, тащила, тащила… Ещё шаг, ещё рывочек, глоток горького, как сама беда, воздуха. В ноздри бьют дурман, заставляя бросить всё и уснуть прямо здесь. А когда я вырвалась из плена травы, подтянув к глазам спасенное, у меня подкосились ноги. В руках был мешок, забитый ватой глупости, что я однажды забросила туда сама. Драгоценные секунды, усилия, просто надежда в тот же миг хрустнули, дали трещину и ушли в небытие. Как и десятки ни в чём неповинных фантазий. Отчаяние, страшный груз, упало мне на плечи. Пьяным чертиком плясали обида в обнимку с обвинением. Словно в назидание, ветер доносил до меня блеяние тех, кого мне не удалось спасти. От бессилия стало жутко и стыдно. Такая сильная. Такая уверенная, такая… просто такая. Мне хотелось забиться под ближайший камень. Что меня могло напугать? Когда я вешала Синюю слезу, забирая её из рук Мастера, я верила, что ничего. Сказания и легенды, что шепотом читала мне хозяйка по ночам учили меня быть бесстрашной. Просто не бойся – и у тебя всё получится. Ветер плюнул мне в лицо снегом. Хлопнуло, скрипя ставнями, раскрытое ветром окно. Прихрамывая и торопясь, Мастер захлопнул его. Девочка на кушетке вздрогнула во сне, перевернулась на другой бок, поискала руками сползший платок. Старик накрыл её и вновь сел рядом со мной. В его очках отражался надкушенный полумесяц луны. - Так бывает, - вдруг проговорил он, глядя в никуда. Мне казалось, что его слова можно попробовать на вкус. Намазать на хлеб, будто масло, и ощутить их вязкость и незначительность. Я понимала, он хотел меня успокоить, но быть спокойной после случившегося – мало. Мои руки еле дотянулись до застёжки на шее. Она щелкнула, жужжа сползла цепочка прямо мне в ладонь. Я протянула Синюю слезу Мастеру – пусть отдаст её другой, более ответственной кукле. А я спрячусь в пыльный, душный сундук для старых игрушек… Он отклонил мою жертву пальцем, отрицательно покачал головой, добродушно улыбнулся. Он посмотрел на свою внучку, вспомнил о чем-то. От него вдруг запахло теплом. - Они так взрослеют. - Что? – я не сразу поняла, о чем он говорит. - Мы все так взрослеем, куколка. Ты не замечала, что чем старше человек, тем меньше фантазий преследуют его по жизни? Что их мечты тают, становятся тоньше, пока не приходят к однообразным, бестолковым действиям. Выспаться, хорошенько поесть, чтобы никто не трогал. Простые и, вообщем-то, понятные, никому не интересные мечты. Даже тлен-траве. - Не понимаю, - я покачала головой в ответ. Старик снова принялся разглаживать мои волосы. - Ты спасаешь её мечты, когда она спит. Не все из них хороши, не все из них такие красивые и правильные, какими кажутся на первый взгляд. Взрослея, человек становится скучнее. Но умнее. - Они же живые… - я вдруг удивилась, что спорю с Мастером. – Мечты. Они… любые, неважно какие, но живые. А вы так говорите, будто можно разобрать, чем одна фантазия лучше другой. Мне вдруг стало не по себе и жутко. - Нельзя, - согласился со мной старик, кивнул. – Нельзя выбрать ту, что лучше остальных. Но если мечты не станут таять и уходить, неоткуда будет браться новым. Ты боишься их потерять все? Правильно боишься – мечты твоей хозяйки такие маленькие, такие хрупкие. Но это пока она сама маленькая. Взрослеют они вместе с ней, обрастают, крепнут. Помнишь, я говорил тебе, чем становятся сломанные мечты? - Неудачами. - Правильно. А те, что вырастают обращаются в успех. Но только им всегда нужна та, кто сможет уберечь их прежде, чем они истают. Их точит не дрянная трава тлена, они тают, когда мы боимся. Страх – едкое чувство, как кислота, что убивает души и сердца. Ты поняла что-нибудь? Я не ответила, а просто кивнула. Страх, что до этого правил моим отчаянием вдруг сменился проблеском понимания и надежды…