Цвет твоих чувств

Наверняка у каждого второго жителя Парижа, а то и вовсе всей Франции, хоть раз, да проскакивала мысль о том, что родился юный Адриан Агрест с серебряной ложкой во рту, а живёт припеваючи, не зная никакого горя. Его лицо мелькает на баннерах и билбордах чаще, чем лица голливудских звёзд, количества его фанатов хватит на заселение как минимум одного города-миллионника и нескольких посёлков, а отец — известный модельер и один из богатейших людей Парижа. Это ли не мечта, о которой грезит каждый? А то, что у него какие-то проблемы со здоровьем, и вот уже несколько лет его не видели на людях, так это малая плата за все остальные достоинства. Не велики проблемы, раз продолжает регулярно сниматься для рекламы, и ничего катастрофически страшного в нём никто не заметил. Может, боится своей известности и фанатов, может, ведёт затворнический образ жизни, потому что страдает социофобией, у них это вовсе, судя по всему, семейное, мало ли причуд у богатеев. У тех, у кого эта мысль хоть раз, да проскакивала в голове, была и привычка высказывать её в интернете: почему-то никто не задумывался над тем, что говорили это по тысяче раз до них, и являлось ли это вообще правдой. На то, чтобы пролистать добрых несколько страниц комментариев о том, как он красив, богат, гениален и удачлив, Адриану хватает десяти минут. Раз в пару дней на протяжении последних нескольких лет — это сродни некой степени мазохизма. Ничего нового он, конечно же, не слышит, набившие оскомину и противные до тошноты слова, не несущие в себе и крупицы правды, никогда не бывают оригинальными. Замечание про удачу задевает его почему-то сильнее остальных: удачлив он, как же, пожили бы они сами с такой удачей и говорили бы уже тогда. «Неудача» было его вторым именем, практически прозвищем, если бы было кому давать ему клички. В дверь стучат — три раза с одинаковым интервалом и не заходят самостоятельно, настолько педантична бывает только Натали — и на том ей спасибо. Адриан одним кликом останавливает продолжающий плавно зачитывать все строки подряд скринридер, не хватало, чтобы она услышала, чем любит в свободное время бередить себе раны младший Агрест, и отвечает, что она может войти. Натали открывает дверь, делает только шаг через порог — предпочитает не заходить и не вмешиваться в его личное пространство, говорит через стенку перегородки: — Ужин готов, — и отступает с прохода, позволяя Адриану выйти из комнаты. Он спускается в столовую, едва скользя пальцами по перилам — старая привычка, тело уже давно наизусть помнит количество ступенек, чтобы не шагнуть лишнюю, скорость, с которой лучше всего спускаться и куда дальше поворачивать, но отделаться от привычки подстраховывать себя перилами никак не может. Натали спускается следом слишком для неё медленно — подстраивается под его шаг, как и всегда, сама она ходит намного быстрее, и шаги её длиннее. В столовой горничная заканчивает сервировать стол как раз в тот момент, когда они заходят в комнату, и, пожелав ему приятного аппетита, удаляется. — Отец опять не поужинает со мной? — за столом его определённо нет, обычно к приходу сына он уже сидит на своём месте, и приятного аппетита в первую очередь желают ему. Санкёр вздыхает чуть громче приемлемого для неё. — Ты знаешь, что в это время он очень занят, — отвечает она, и в голосе слышатся едва заметные нотки вины. Как будто это она виновата в том, что Габриэль не уделяет своему сыну достаточно внимания. — Знаю, — морщится Адриан. «Это время» — несколько дней перед очередным показом, когда отца у него считай, что и нет вовсе. Зато он забывает о своей гиперопеке хотя бы на несколько дней, и удавка родительского контроля на шее Адриана самую малость ослабевает. — Ты передала ему то, что я просил? — спрашивает он, принимаясь за ужин. Натали вздыхает ещё громче. — Это неудачная идея, Адриан, — повторяет она снова, в который раз одну и ту же фразу едва ли не на каждую его просьбу или предложение. Обычно он после этого уступал — женщина всегда даже лучше него знала, над чем отец может подумать, а что отклонит сразу на полуслове. Но только не в этот раз. — А по-моему, самая удачная из всех, — возражает он. — Этот лицей один из лучших в городе, там маленькие классы, они индивидуально подходят к каждому ученику и обеспечивают максимально удобное обучение для тех, у кого… проблемы, — Адриан задумывается ненадолго, стоит ли вспоминать о последнем несколько сомнительном плюсе, но всё же добавляет: — А ещё там учится Хлоя, — единственный ровесник, с которым он вообще за последние годы общался. — Твоему отцу это не понравится, — говорит Натали, при этом слова её не звучат слишком уж категорично, если бы она хотела — то пресекла бы мысли об обучении вне дома на корню. — Знаю, — повторяет он и опускает голову вниз, конечно, не понравится, ему вообще не нравится всё, что может повлечь за собой выход сына из дома. Да ещё и без надзора. — Уговори его, Натали, пожалуйста. Я не могу больше сидеть здесь. — Я… — она вздыхает, словно принимая своё поражение, хотя и битвой-то это назвать можно было с натяжкой. — Я попробую, — наконец сдаётся она, но, завидев, как Адриан засиял после этих слов, поспешно добавляет: — Но ничего не обещаю. Но ему и этого достаточно, она уступила — чего почти никогда не делала, значит и сама понимает, что продолжаться эта добровольно-принудительная изоляция всю жизнь не может, что рано или поздно ему придётся показаться миру в своём невыгодном положении. Это лучше, чем то, что каждый считает его безупречным идеальным красавцем без единого изъяна. — Спасибо, — говорит он спустя несколько минут, но ответа не следует: в столовой кроме него никого больше нет. Кроме него и всепожирающей черноты, с которой он шагает рука об руку вот уже четыре года, и она не выпустит его из своих когтистых лап до самой смерти. В своей черноте Адриан всегда один.

***

Маринетт устало наблюдает, подперев подбородок рукой, за нарезающей круги по классу Хлоей Буржуа. Выигранная битва за вторую парту до сих пор приятно греет душу — если бы не новенькая Алья, в этом году попавшая с ними в один класс, у неё наверняка бы ничего не получилось, — и из-за этого тепла она даже почти не раздражается от того, как перед глазами туда-сюда маячит девушка, на поворотах взмахивая своим светлым хвостом, как заправская лошадь. — Может, ты сядешь уже? — Нино даже натянутая на глаза кепка и наушники на ушах не помогают скрыться от вышагивающего прямо под носом объекта раздражения — стоило всё-таки побороться с мадам Бюстье за право сидеть за последней партой, не видел бы этого представления сейчас. — Тебя я забыла спросить, что мне делать, — гаркает на него Хлоя, всё же останавливаясь и поправляя причёску, не дай бог хоть одна прядь во время этого забега выбилась. — Значит, слушайте сюда, — взгляд её поднимается и скользит от одноклассника к однокласснику с нескрываемым презрением — ничего удивительного — вот только внимание на неё обращает мало кто. — Говорю, слушайте! Пусть кто-то из вас только попробует что-то сказать или сделать Адрианчику, и мой папа… — Да сдался нам твой Адрианчик, — закатывает глаза Алья, и Маринетт на автомате кивает её словам. Все уши прожужжала о своём Адриане, хуже шмеля, в самом деле. Буржуа ещё вчера ошарашила всех новостью, что в этом году к ним должен перевестись не кто иной, как Адриан Агрест, сам ей недавно сказал, и значит встретить они его должны не иначе, как самого президента: относиться уважительно, никаких вопросов не задавать, вести себя тише воды ниже травы, чтобы не нарушить его личное пространство и тонкую душевную организацию, и вообще желательно не подходить и даже не дышать в его сторону. Слова её, конечно, как и всегда пропускались мимо ушей, а глаза только беспомощно закатывались. С чего она так трясётся — никто не знал, да и знать не хотел, но Хлоя обещала приход Агреста вчера и тогда же проводила свою воспитательную лекцию; он не пришёл. Она рассчитывала на сегодня и снова повторяла свои слова, но судя по прозвеневшему звонку на урок, на сегодня пришествие модели тоже откладывалось, что самым непосредственным образом сказывалось на настроении мадемуазель Буржуа — вела себя она в два раза резче и раздражительнее. Трогать её пытались по минимуму — берегли свои барабанные перепонки и нервы. — Я уже видеть этого Агреста не хочу, — кривится Нино, когда девушка отходит со своими нравоучениями на другой ряд, чтобы тем, кто сидит с той стороны, было всё предельно слышно и ясно. — Он же к тебе сядет, ты в курсе? — спрашивает очевидное Алья, кивком головы указывая на свободное место рядом с ним. — Да в курсе, — Ляиф раздражённо цыкает языком. Идти к нему за первую парту никто не хотел (надо же, какая неожиданность!), да и Хлоя загрызёт любого, кто посмеет посягнуть на место, которое она выделила своему Адриану, так что иного выхода ни у кого из них не было. — Надеюсь, он хотя бы понормальней будет. — Ты думаешь, Хлоя водится с кем-то нормальным? — вопрос Альи остаётся без ответа, и она прыскает со смеху от выражения лица парня: полная безысходность и обречённость; она хлопает его рукой по плечу, выдавливая сквозь смех не особо помогающие слова поддержки. Несмотря на то, что они знакомы всего второй день, а общаются уже так, словно вместе с пелёнок. Не то чтобы Маринетт завидовала, нет, у них с девушкой тоже дружеские отношения складываются не менее стремительно, но она хотела бы сама уметь сходиться с людьми по своей инициативе так же быстро. Получалось не очень, инициативу обычно всегда брал кто-то другой. Буржуа возвращается к их ряду, на всякий случай закрепить услышанное ещё раз, чтобы завтра (а завтра Адриан уж точно придёт) никто чего ему не сболтнул. Желательно вообще не болтал, а то знает она всяких Ляифов и Дюпен-Ченов, назло же ей выкинут какую-то гадость. Титаническими усилиями сохраняя спокойствие и вычерчивая в блокноте букет цветов, Маринетт с сожалением вспоминает сгинувшую коробку макаронов, если бы не её неуклюжесть и тот дедушка-самоубийца на улице, она бы даже пожертвовала парочкой печений, чтобы заткнуть Хлое рот.

***

Адриан останавливается перед пешеходным переходом — машины едут, счётчик светофора не тикает (оставалось надеяться, что он в принципе хотя бы тикает) и переходящих дорогу людей не слышно, значит он точно не как дурак стоит на зелёный. Он, конечно, имел право переходить дорогу в любом месте, но не был уверен, что водители об этом праве вообще знают, и рисковать своей жизнью, чтобы это проверить, как-то не особо хотел. А специально составленная для него озвученная электронная карта заверяла, что светофор тут точно должен быть, раньше она никогда не подводила, пусть и была рассчитана только на первые шесть округов — дальше ему ход был закрыт, разве что по другим менее достоверным и проверенным приложениям, которыми он пока что пользоваться опасался. Выбираться на улицу самостоятельно удавалось крайне редко — он просто-напросто сбегал из дома. Удавалось всегда успешно, отец даже и мысли не допускал, что его недееспособный сын способен на побег, а Натали с Гориллой или не замечали, или тактично делали вид, что не замечают его вылазок. На фотосессии его отвозили и привозили под конвоем, не позволяя и шагу ступить дальше студии, и потому заново исследовать мир приходилось самостоятельно и под тщательной маскировкой: удивительно, как кепка, очки и трость в руке могут даже известнейшую модель превратить в случайного прохожего. Не то чтобы Адриан не был рад — очень даже наоборот, такой незаметностью целиком и полностью наслаждался. Светофор всё-таки начинает тикать, а люди рядом — идти, и Агрест следует за ними. Механический (ну в самом деле, могли бы хоть как-то поприличнее сделать, так ведь слушать невозможно) голос из наушника советует повернуть на девять часов через пятнадцать метров, где заканчивается дом, и через пять минут ходьбы по прямой оказаться на месте назначения. Место назначения — лицей — занимало двадцать пять минут ходьбы от дома в его состоянии. Если приловчиться — можно будет добираться и за двадцать, главное ещё потренироваться несколько раз перед началом занятий, чтобы не опоздать на уроки из-за того, что застрял где-нибудь не на том повороте, и так же отточить обратный путь. В том, что отец не выделит ему машину, даже если и разрешит посещать занятия, просто из вредности, он почему-то уверен. Адриан переходит ещё одну дорогу, узкую и без светофора, предварительно вслушавшись, не едет ли совсем рядом машина (хоть и из-за обилия посторонних звуков это довольно проблематично), и оказывается на подходе в лицей. Место довольно большое и пустынное, на карте никаких опознавательных знаков нет и как зайти в здание он просто-напросто не знает. Приходится обшаривать дорогу самостоятельно. Через несколько шагов натыкается на ступеньки, должно быть, ко входу, и решает по ним подняться, а там уже как-нибудь найдёт дверь наощупь. Вот только его прерывают сразу два неожиданных звука с разных от него сторон: с одной у тротуара паркуется машина и из открывающейся следом двери он отчётливо слышит взволнованный голос Натали (что бывает настолько редко, что как будто никогда), зовущий его по имени; с другой стороны, ближе к нему, почти у ступенек, звук упавшего тела, откатившейся трости и старческое оханье. Мимо кто-то проходит — Адриан отчётливо слышит стук каблуков — но даже и не думает затормозить и хоть как-то помочь. В какую сторону ринуться — Агрест даже не задумывается. Он упирается своей тростью в трость старика и присаживается, чтобы поднять её. — Вы в порядке? — спрашивает он, протягивая упавшему мужчине его трость и поднимается, потянув её вверх со всей силы, чтобы помочь подняться, когда ощущает, что тот ухватился с другой стороны. — Да, спасибо, юноша, — отвечает он голосом совсем не таким старческим и дряхлым, каким только что охал, но Адриан списывает всё на то, что ему показалось. Он лучезарно улыбается в ответ и собирается ответить, что не за что благодарить, но голос Натали окликает его по имени вновь, уже с более близкого расстояния и совсем не взволновано — холодно и грозно. Тоном у тебя проблемы, Агрест и только попробуй меня опять проигнорировать. Испытывать судьбу ему больше не хочется, и приходится обернуться с виноватой улыбкой. — Твой отец хочет тебя видеть, — говорит она, положив руку Адриану на плечо, и он понуро опускает голову. Значит, узнал о том, что сын сбежал и просто так теперь это с рук не спустит. — Не стоило этого делать, — добавляет Санкёр, ведя его к машине. Конечно не стоило, ему много чего в жизни не стоило делать, отец имел привычку не одобрять практически каждое его решение. И какие последствия принесёт это — он очень хорошо себе представлял, но изменить-то ничего уже не мог. Адриан залезает на заднее сидение машины, угрюмо скрестив на груди руки, и молчит. Его сопровождающие — почти как надсмотрщики — тоже не произносят ни единого слова, и повисшее в салоне напряжение практически можно ощущать кожей. По прибытии домой Натали ведёт его за собой в кабинет Габриэля, как будто он сам наизусть не знает дорогу в эту комнату из любой точки дома; Адриан бы пошутил о том, что найдёт её даже с закрытыми глазами, но отчего-то не шутится. — Подожди здесь, — говорит она перед самой дверью и заходит сначала сама. Услышать, о чём они разговаривают, не получается, стены слишком толстые, дверь дубовая, и, может быть, если прижаться к ней ухом, то и получится что-то расслышать, но проверять это не очень хочется. Санкёр возвращается минут через пять и вздыхает, по какой причине — не понятно; ободряюще кладёт руку ему на плечо и после этого уходит. Оставаться один на один с отцом не хочется, но приходится, Адриан стучит в дверь и сразу же заходит, не дождавшись разрешения. Габриэль молчит, и где он вообще находится — не представляется возможным понять, пока он наконец-то не спрашивает: — И часто ты сбегаешь из дома? — голос раздаётся со стороны его рабочего стола, парень поднимает голову и делает несколько шагов в этом направлении, чтобы не стоять на пороге, как провинившийся работник перед начальником. — Иногда, — нехотя признаёт он. Отнекиваться, что это был первый раз, смысла нет никакого, всё равно не поверит и лучше от этого не станет. — Тебя не пугает то, что ты можешь заблудиться? — судя по интонации, можно подумать, что эта мысль пугает как раз его. Не то чтобы это было странно, последние годы Габриэль особенно сильно проявлял свои волнение и опеку (хоть и с присущей ему внешней холодностью), наоборот даже несколько приятно… Если бы не контекст всего происходящего. — У меня есть телефон и карта, я всегда знаю, где нахожусь, — возможно, отец просто не понимал, каким образом он ориентируется на улице, и думал, что просто бродит бесцельно неизвестно где. Тогда если получится всё объяснить, ещё можно будет прийти к согласию. — Я могу нормально ориентироваться в городе, в конце концов могу позвонить и попросить Натали забрать меня. Отец едва слышно хмыкает — чего вообще почти никогда не делает — и Адриан осознаёт, что сказал что-то совсем не то. — По-твоему, у неё больше нет других дел, кроме как вылавливать тебя по подворотням? — спрашивает строго старший Агрест, и его сын виновато опускает голову и поджимает губы. Конечно, у неё есть и другие дела, помимо опеки над сыном начальника, но он ведь ни разу и не требовал её помощи, просто знал, что в случае чего может на неё рассчитывать. — Я всегда возвращался сам, и в этот бы раз вернулся, — упрямо заявляет он, уязвлённый таким упрёком. Ни разу с ним ничего выходящего за рамки не случалось, и это не значит, что раз не случалось до этого — обязательно случится в будущем, нельзя же думать постоянно только о чём-то плохом. Мог бы просто поверить в собственного сына. — А если бы нет? — парирует Габриэль. — Если бы тебя сбила машина или кто-то толкнул, и ты разбил телефон? На самом деле Адриан об этом даже не думал. О том, что его может сбить машина, — да, и очень этого опасался, но потерять или разбить телефон для него и правда будет всё равно, что лишиться ног. Но ведь в конце концов, он может попросить позвонить и у прохожих — номера Натали и отца помнит наизусть, или даже попросить проводить его до особняка, и всё равно на слухи, которые могут после этого поползти. Всегда есть выход из ситуации. — Отец… — он пытается сказать хоть что-то из этого, объяснить, но Габриэль резко и холодно его перебивает: — Адриан, — и одно только имя из его уст заставляет покорно замолчать. — Я забочусь о твоей безопасности и не хочу, чтобы ты один ходил по улицам, — он делает несколько шагов в сторону сына и кладёт ему руку на плечо. — Я понимаю, — отвечает он. На самом деле понимает, но легче от этого ни капли не становится, только удавка обязанности и подчинения, кажется, ещё туже затягивается на его шее. — Ты никогда не пойдёшь в лицей, — голос Габриэля непреклонен и строг, так что Адриан ещё ниже опускает голову, спорить сейчас с отцом явно не лучший вариант. — В одиночку и в таком виде, тебя будут отвозить и забирать на машине, — добавляет он тем же тоном, но парень вскидывает на него голову, не веря своим ушам. — Скажи спасибо Натали. А теперь можешь идти, — Агрест возвращается за свой рабочий стол, не обращая внимания на то, каким счастьем заливается лицо сына. Он бросает тихое «спасибо, отец» и юркает из комнаты, чтобы поскорее найти Санкёр и поблагодарить её, теплее и искреннее, чем отца, за сдержанное слово и подаренную надежду, он даже представить себе не может, каких усилий стоило его переубедить. Будь ему на несколько лет меньше, он бы накинулся на женщину с объятиями и не отпускал пару часов, но увы, взрослым Агрестам делать так, как делали ещё несколько лет назад маленькие Агресты, нельзя. Неприлично. Поэтому приходится сдерживаться даже тогда, когда она отвечает на благодарность подчёркнуто холодно, будто и не сделала ничего такого, но где-то там, глубоко внутри, он чувствует, — она улыбается. А вечером Адриан, как и Маринетт в квартале от него, найдёт у себя на столе коробочку, перевернувшую всю его дальнейшую жизнь даже больше, чем разрешение ходить на учёбу. Может быть, теперь в его маленьком чёрном мирке что-то изменится.