Цвет твоих чувств

Нуар мнётся на балконе, вышагивает кругами всю его небольшую площадь и никак не может решиться. Маринетт в своей комнате — он слышит, как она чем-то шуршит и что-то перекладывает, и боится отвлечь от её занятия, чем бы оно ни было, боится осознать, что люк для него теперь закрыт, боится говорить с ней так, наедине. Он глубоко вздыхает — один раз, другой, сжимает и разжимает кулаки и наконец слабо стучит в деревянный люк. Возня в комнате затихает, она точно услышала этот стук, и всего несколько мгновений ей требуется для того, чтобы бросить несмелое «открыто». Открыто. Для него всё ещё открыто. Нуар проскальзывает вниз, огибает кровать и спрыгивает на пол, оказавшись аккурат перед сидящей за своим столом Маринетт. В комнате слишком отчётливо и ярко пахнет шоколадным печеньем, квами сидит рядом со своей подопечной — как они скрывали её раньше? Выгоняли из комнаты? Перебивали запах чем-то другим? Как он мог не замечать всё это время её присутствие, ведь их магия постоянно резонирует между собой и притягивается? Или… это вовсе была не магия? Его тянуло к Ледибаг именно потому, что подсознательно он чувствовал, кто скрывается за маской, но предпочитал не замечать, игнорировать. — Привет. — Нуар мнётся на месте, не зная, куда деть свои руки, да и вообще всего себя; он чувствует её взгляд и хочет провалиться сквозь землю из-за этого идиотского приветствия. Но Маринетт отвечает ему точно так же, неловко и полушёпотом: — Привет… Разговор заходит в тупик — кто бы мог подумать, — сколько бы он ни прокручивал у себя в голове всё, что хотел сказать, сейчас не может связать и двух слов, поэтому выдаёт максимально отстранённое и не в тему: — Тебе не стоит оставлять люк открытым, мало ли кто может пробраться. — Я знала, что ты придёшь, — она отвечает не раздумывая, и её сердце, почти спокойное до этого момента, подскакивает. Знала и ждала. Сколько дней она уже его ждала? Нуар прокашливается, Нуар старается не замечать тоску в её голосе и не думать о том, сколько боли причинил, заставив ждать так долго. И сколько ещё причинит, потому что… — Маринетт… — Хочешь чаю? Они говорят синхронно, одновременно и оба пристыженно замолкают после своих слов. Он и хотел бы, да только не до чая уже — и никогда больше не будет. — Нет, — отвечает твёрдо Нуар, вкладывая в интонацию все свои оставшиеся крохи смелости. — Нет, Маринетт, не надо, я только хотел сказать… Но она не даёт договорить, она перебивает, потому что понимает, конечно, она понимает, что именно он хочет сказать и сделать. — Я знаю, кто ты такой, уже два месяца. И сначала очень испугалась, правда. Мне казалось, что вы совсем не похожи и не можете быть одним человеком, и я даже проследила за тобой до дома, знаешь? Чтобы удостовериться. Маринетт неловко смеётся, и Нуар вспоминает тот день: как раз перед самым превращением ему показалось, что он учуял её возле дома, но Плагг тогда ничего не подтвердил и ещё долго подтрунивал над ним из-за излишней параноидальности. Значит, он… соврал? Специально скрыл, что видел её? — Но даже если мне потребовалось время, даже если я долго не могла привыкнуть и не могла понять, как же Адриан, которого я знаю, мог оказаться Нуаром… Почему, ты думаешь, я настаивала на том, чтобы ты признался мне в настоящем облике? Он задавался тем же вопросом всё это время, не мог понять, зачем ей это было нужно и почему она так стремилась сблизиться; не хотел понимать. Маринетт ждёт его ответа, дышит ровно и почти спокойно, даже несмотря на отчаянно колотящееся сердце, она тоже готовилась к этому разговору, очевидно, но, в отличие от него, своему плану следует. — Я… не знаю, — признаёт он, и Маринетт выдыхает со смешком. — Потому что хотела этого. Потому что я поняла и осознала свои чувства. Было бы слишком странно, если бы я сама призналась Адриану, так что я пыталась… показать тебе, подтолкнуть. И я бы рассказала, кто я такая, потом, когда всё утряслось, но… Я не хотела, чтобы всё раскрылось так, правда. И мне всё равно, если ты никогда не сможешь принять это и полюбить Ледибаг. Он уже любил Ледибаг. Не так, как Маринетт, не в таком откровенно-романтическом плане, он беспокоился о ней, заботился и доверял, хотел помогать, быть рядом и чувствовал в ответ то же самое; и сейчас, зная, кто находится под маской, он не может сказать, что его чувства изменились. Раньше Адриан винил в этом магию. Ошибался. Её слова одно за другим бьют его в сердце: да, он понял, он догадывался, чего она добивалась, но до сих пор не может это принять. Потому что она не понимает в полной мере, чего хочет и к чему стремится. Нуар глубоко вдыхает и медленно выдыхает, пытаясь успокоить собственное оглушительное сердце, и повторяет своё заезженное и отпечатавшееся на подкорке: — Тебе это не нужно, Маринетт. Её пульс подскакивает и голос как будто садится, весь запал с прошлых слов сменяется холодным и словно угасшим: — Это? То есть, ты? Едва получается сдержаться от того, что её не поправить: не он, а Адриан — Адриан не нужен, но вовремя себя останавливает. Именно ради этого он и пришёл, чтобы всё объяснить. — Да, — отвечает он, в защитном жесте перекрещивая на груди руки. — Ты замечательная девушка, правда, и достойна намного большего, тебе не нужны такие отношения. Маринетт резко вскакивает со своего места, скрипнув креслом, и делает несколько шагов в сторону Нуара, опасливо замершего посреди комнаты, но останавливается на приличном расстоянии. — Достойна чего? — переспрашивает она без криков или упрёков, но её дыхание вырывается тяжёлое и нервное. — Вечно врущего и притворяющегося супергероя? Достойна только тайных отношений украдкой, за спиной родителей и друзей? Достойна встречаться пару часов на ночь и просыпаться от того, как ты уходишь и оставляешь одну? — Нуар морщится, каждое её слово впивается в сердце острой иглой; её всё это ранило, как же он не замечал, что отношения, которые приносили ему уют, спокойствие и совершенно устраивали, ей причиняли только боль. Идиот. По-настоящему слепой идиот. — Нет, — отвечает он поникшим голосом, — достойна большего, чем неполноценный инвалид. — Знаешь, здесь только ты сам считаешь себя неполноценным. Я люблю тебя. Любого тебя — каждого, — его пригвождают к полу эти слова, заставляют затаить дыхание и вслушиваться в её дрожащий голос так внимательно, как никогда прежде, потому что за всё время отношений по-настоящему они так никогда друг другу и не признавались. — Не решай, что для меня лучше, не спросив моего мнения. Может быть, мы проживём вместе до старости, а может — расстанемся через полгода, и всё это будет ошибкой. Даже если так, какая разница, что будет потом? Сейчас я хочу совершить эту ошибку, и не говори, что ты — нет. — Я… — Нуар прерывается, что-то внутри тисками сдавливает сердце и лёгкие так, что тяжело сделать вдох. Так хочется послушать её и поверить, наплевать на все свои принципы и неделями обдумываемые решения, но он не может. — Да, хочу. Но не могу позволить тебе совершить её. Ты не понимаешь в полной мере, что такое отношения со слепым, Маринетт. — Мы общаемся уже полгода, если ты забыл, — отвечает она достаточно уверенно и настойчиво. — Я прекрасно знаю, что просмотр фильма занимает в два раза больше времени из-за объяснений, давно привыкла к тому, что ты можешь случайно мазнуть рукой по лицу или любой части тела собеседника, я понимаю, что у каждой вещи своё место и насколько важен порядок, какую роль играют физический контакт и интонации. Знаю, что какие-то сферы развлечений для нас будут недоступны, но как герои мы всегда можем это компенсировать и хоть на саму Эйфелеву башню ночью залезть, кто ещё мне такие эмоции подарит? Воспоминание об Эйфелевой башне прошибает его яркой вспышкой чувств: то их первое недосвидание с первым недопоцелуем, на которое она ходила не с ним, чувства испытывала не к нему и сблизиться стремилась не с ним. — Но полюбила ты Нуара. Маринетт выдыхает устало и удручённо, словно никак не может объяснить непоседливому ребёнку, как нужно себя вести, возможно, для неё весь этот разговор так и выглядит, но для него это последние отчаянные аргументы. — Сначала — да, — признает она. — За то, что всегда могла на него положиться и довериться. Но после того, как узнала… я ведь говорила, что «она» разглядит в настоящем тебе то же, что разглядела в Нуаре. — Тогда ты уверяла в этом себя, правда? — Нас обоих. Я смогла. И хочу, чтобы ты тоже смог, Адриан. — Он замирает, ударенный в самое сердце этим именем; он сейчас Нуар, Кот, супергерой, её напарник — кто угодно, но не Адриан. — Принял себя таким, каким вижу я — совсем не беспомощным инвалидом, а человеком с огромными достоинствами и просто мелкими недостатками, которые есть у всех и которые легко принять. Мне нужны оба, кем ты являешься. Нуар делает шаг назад, потому что понимает: он начинает сдаваться. Её слова, такие желанные, правильные и прекрасные слова, почему-то так легко принимаются и укладываются в голове, что он уже не в состоянии спорить и что-то доказывать, выдаёт одно только беспомощное: — Зачем? Маринетт отвечает так просто и легко, словно для неё эти вещи даже не были вопросом и чем-то, над чем нужно долго раздумывать и переживать: — Хочу держать тебя за руку и не скрывать своих чувств, хочу, чтобы ты всегда улыбался мне так, как улыбается Адриан. Хочу, чтобы, придя сюда, ты делился своими настоящими мыслями и переживаниями, а не скрывал правду. Хочу днём быть с тобой в лицее, а по вечерам патрулировать город и ни на минуту не скрываться и не притворяться. — Я… без костюма не смогу быть таким, как Нуар, ты же понимаешь? — Он отворачивается, не хочет, чтобы она смотрела и видела его такого — раненого и слабого Адриана за маской уверенного и сильного Нуара. Без костюма у него не будет защиты, не будет глупых шуток, прозвищ и нарочито беззаботного поведения, потому что без маски Адриан на всё это не особо способен. Маринетт слабо и едва слышно смеётся, Маринетт делает несколько несмелых шагов и невесомо касается его спины; по позвоночнику Нуара пробегают мурашки. — Я ведь сказала: мне нужен тот, кем ты являешься, а не притворяешься. Настоящий ты, который прячется за маской. — Её руки скользят вниз по его плечам и сцепляются на его животе, обхватывая и крепко прижимая Маринетт к нему — её тело горячее и едва заметно подрагивает. — Адриан. Сними трансформацию. И он окончательно сдаётся. Ломается от её слов и теплоты объятий, распадается на мелкие кусочки от взволнованного дыхания в шею и неистово колотящегося сердца прямо в спину и пытается собрать себя заново в её руках, он не должен убегать от своих и её чувств, сдаваться и бросать, потому что… они оба этого заслуживают. Нуар осторожно обхватывает её руки своими, боясь хоть как-то навредить, откидывает назад голову, потёршись затылком о её макушку, и признаёт: — Я не смогу слышать тебя. — Что? — Маринетт чуть отодвигает голову, её голос звучит неподдельно удивлённо и непонимающе. Он поясняет: — Без этих сил не смогу слышать твоё сердце, запах и не пойму, что ты чувствуешь и как реагируешь, я не… я боюсь, — его голос надрывается на этом признании, потому что Маринетт спокойно отпускает его и обходит, останавливается перед ним. — Ты всегда можешь спросить, знаешь? И я всегда честно отвечу. Для этого не нужно прибегать к помощи суперсил, — и просто спокойно берёт его за руку. Нуар глубоко и нервно вздыхает, потому что ему не так-то просто отказаться от этой возможности, только благодаря силам он стал тем, кем сейчас является, и всегда полагался только на них, но… Он шепчет слова обратной трансформации на одном коротком выдохе, ощущает, как магия покидает его тело, забирает с собой слух, обоняние и осязание, лишает костюма и геройской уверенности. Адриан вздыхает — он больше не слышит биение её сердца или дыхание, не чувствует запаха тела — только сладкие весенние духи, он знает, что это ландыш, но отличить его не может. Он только ощущает тепло её ладони на своей коже, и это прикосновение — единственное, что сейчас важно. — Это ведь не так ужасно, да? — говорит Маринетт, и Адриан готов поклясться, что сейчас она улыбается. — Я всё равно здесь, рядом, я держу тебя за руку и не хочу, чтобы ты уходил и отпускал меня. Ответь, Адриан: ты этого хочешь? Он обхватывает её ладонь крепче, плотнее, его сердце бьётся где-то в горле, но он признаёт: — Нет. Нет, Маринетт, не хочу. — Поэтому делай то, что хочешь сам, а не что, как тебе кажется, будет лучше для других. Адриан думает всего лишь мгновение — потому что сейчас он до покалывания в кончиках пальцев хочет её поцеловать; его ощущение пространства без суперсил совсем ни к чёрту, он боится промазать, ударить её челюстью в нос или разбить губу, но зря. Маринетт сама подаётся навстречу, когда его свободная рука нащупывает её лицо, и этот поцелуй — первый, настоящий и самый правильный для них обоих. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Адриан, когда она обнимает его и утыкается головой в шею, её грудь вздымается от учащённого дыхания, и пальцы крепко вцепляются в рубашку на спине. Маринетт выдыхает смешок, вызывая новую волну мурашек по коже. — Очень много чувств, — признаётся она. — И радость, и счастье. — Я люблю тебя, — Адриан выдыхает ей в волосы и не может сдержать улыбку, когда руки обхватывают его ещё крепче. Она это уже говорила — теперь его очередь признаваться. Маринетт снова смеётся в ответ. — Да, и очень много любви. Если бы Адриана спросили, за что он когда-то давно полюбил Маринетт, то он сразу и без раздумий бы ответил: за её выпечку. Пусть это грубо и неправильно, но первое, что он действительно начал в ней обожать — это её кексы и печенья. Потом бы он ответил, что полюбил её запах — от неё пахло лёгкой и свежей туалетной водой, сладостями и теплом — если только тепло можно превратить в запах, но Нуар его слышал и явственно улавливал. Дальше он бы вспомнил её тихий голос и нежные руки — то, как она гладила Нуару волосы и чесала за ухом, как рассказывала на ночь какие-то несущественные и пустые истории, а он заслушивался, терялся в нотках её голоса, что бы она там ни говорила. Потом он бы вспомнил её улыбку — ту, которую никогда не видел, но чувствовал пальцами и ощущал губами, которую слышал в звуке её голоса и ради которой был готов свернуть горы. Характер он почему-то вспоминает в последнюю очередь — её доброту, всепрощение и желание всегда и всем помогать. Просто потому, что любовь к Маринетт собиралась из маленьких кусочков, словно мозаика, а её поведение и мысли связывали все эти кусочки воедино. И даже когда Адриан ещё не понимал, что это любовь — она покорила его, завладела сердцем и мыслями, хоть и всё, что он тогда осознавал, это что выпечка у неё вкусная и голос приятно тихий. Она разбавила его жизнь яркими моментами, она научила его общению, чувствам и принятию себя. Так что, если Адриана спросить, за что же он всё-таки полюбил Маринетт, он ответит: за то, что в каждый момент его новой жизни она была рядом и что раскрасила его всепожирающий чёрный мир целой палитрой ярких цветов.