Цвет твоих чувств

Нуар закрывает над своей головой крышку люка — ему ведь уже нет смысла уходить, не так ли? Лучше остаться и проверить, как она себя чувствует, подождать, пока квами не наестся и не вернёт трансформацию — и только потом вместе выходить продолжать сражение, так будет лучше, безопаснее, правильнее. Он соскальзывает по лестнице вниз, прислушивается к её неистово колотящемуся сердцу и тяжёлому затруднённому дыханию, всё-таки гортань или лёгкие сильно пострадали от той атаки; он никак не может оставить её одну. — Ты… — Нуар сглатывает, прочищает горло, потому что там как будто ком застрял и мешает ему говорить. — Ты можешь идти или?.. Лучше не находиться рядом со входом, если злодей нас видел. Это не то, что он хотел сказать — совсем не то, но язык почему-то не хочет слушаться или это мозг даёт не те команды, которые надо, Нуар не особо понимает. Обезличенное «злодей» ему самому режет уши — она ведь знает, кто это, как его зовут и даже почему он акуманизировался, она из-за этого и пыталась побыстрее оставить Адриана одного — ей тоже нужно было трансформироваться; она… знает всё? — Да, — отвечает она охрипшим голосом, но настолько безэмоционально, как он никогда не слышал, — могу. Стоило бы подать руку, чтобы помочь ей подняться или поднять самому — она ранена, ещё недавно упала с крыши, ударилась об дымоходы и наглоталась ядовитых газов; но он не может. Боится прикоснуться, боится заговорить о чём-либо важном, боится слышать её голос и, чёрт возьми, боится назвать и даже думать о ней по имени! Она (Маринетт, её зовут Маринетт, это Маринетт) поднимается, шипя сквозь плотно сомкнутые зубы, Нуар бессознательно дёргается, чтобы всё-таки помочь, но она (да, точно, Маринетт) бросает быстрее, чем он успевает приблизиться: — Всё в порядке. Ничего не в порядке, ты же Маринетт. Маринетт — девушка-катастрофа, спотыкающаяся на каждом втором шагу и врезающаяся в каждую третью дверь, Маринетт слишком далека от и не очень заинтересована в супергеройской деятельности (а в одном только конкретном герое), Маринетт проводит вечера в своей комнате, а не носится по крышам в поиске злодеев, Маринетт… Маринетт это Ледибаг. Он представлял в образе героини кого угодно, но не её. Ведь каждый раз, когда он возвращался после патрулей с Ледибаг, она была дома, она ждала его с чашкой тёплого чая и не менее тёплыми объятиями, её сердце стучало так неистово быстро… потому что она со всех ног неслась домой, чтобы оказаться там раньше него? — Здесь… где-то должна быть комната для персонала, можем пойти туда, — говорит он, и Маринетт в ответ только слабо кивает. Её шаги медленные и осторожные, но Нуар не решается предложить ей помощь — «всё в порядке» ответит она и просто отмахнётся; но он старательно следит за тем, чтобы её не косило в сторону бурлящей зловонной воды, и прислушивается к каждому шагу, готовый в любой момент кинуться поддержать. Нуар чует квами, хоть та и не подаёт голос — её маленькое сердечко по-птичьи быстро колотится, она кругами облетает героев, распространяя насыщенный запах шоколадного печенья, месяцами маскировавший собой Маринетт. Так странно, он никогда не чувствовал в пекарне настолько сильный шоколадный запах Ледибаг, замечал его, но — вот идиот — думал даже, что героиня для своей квами еду покупает прямо у них. Через пару минут ходьбы он замечает углубление в стене — дверь, ведущую в маленькую тесную комнатушку; она оказывается заперта, но Тикки по просьбе своей подопечной прошмыгивает и открывает её изнутри. Нуар первым проходит внутрь, находит на стене выключатель — ему-то всё равно, но Маринетт так будет удобнее; воздух здесь уже не такой затхлый и не воняет отходами, и когда его нос наконец отвыкает от этого запаха — он с ужасом замечает другой, тонкий и едва заметный металлический аромат, слишком хорошо маскировавшийся за вонью. — Ты ранена? Маринетт проходит вглубь комнатушки и присаживается на один из двух оставленных здесь стульев. — Немного, — признаётся она; воздух вырывается из её лёгких с противным хрипом. — Счесала лоб, когда падала. Нуар выставляет ладонь и зовёт маленькую квами по имени; она без промедления перелетает ему в руки. — Сможешь поискать в шкафах аптечку? — Конечно, — отвечает она тоненьким милым голосом и тут же улетает. Им нельзя медлить и долго отсиживаться в стороне: Робен наверняка ищет или их, или Адриана и неизвестно, скольких невинных, попавшихся под руку людей за это время может отравить своим ядом. Нуар выделяет им пару минут — обработать рану и накормить квами, задачи первостепенной важности, а затем они снова вернутся в строй. Аптечка находится буквально через несколько секунд, Тикки зовёт его к подвесному шкафчику со всем необходим для непредвиденной ситуации, и улетает обратно к Маринетт, через мгновение уже вгрызаясь в печенье — Нуар слышит его хруст. С помощью Дюпен-Чен он находит в аптечке среди полудюжины бутыльков нужный хлоргексидин и осторожно, стараясь не причинить лишней боли, обрабатывает раны на её лбу — неглубокие, но испещряющие почти всю кожу, хотя Маринетт сначала и противится. — Ладно, — он закрывает и откладывает аптечку на стол, — нам надо… Но Маринетт не позволяет ему встать — неожиданно крепко хватает за руку и не реагирует на слабую попытку вырваться. — Нуар, поговори со мной, — хрипит она, и вообще-то ей бы лучше поберечь свой голос, а не разговаривать, потому что он не знает, о чём и как с ней теперь разговаривать. — Мы уже говорим. — Молодец, не мог ничего глупее придумать? — Ты злишься? — Маринетт никак не реагирует на его слова, но всё-таки отпускает руку, и Нуар спешит поскорее встать и отойти, потому что её прикосновения… всё ещё заставляют его сердце сжиматься. — Разочарован? Какого цвета сейчас твои чувства? Его передёргивает от одной только фразы, и он беспомощно хватается руками за стол — не говори это, не произноси так, как будто общаешься с Адрианом, как будто знаешь, кто такой Адриан. Она не может знать, не должна знать, иначе всего этого бы уже просто не было, это… Нуар отворачивается, чтобы Маринетт не смотрела, не считывала его реакцию по одному выражению лица, он почему-то уверен, что его чувства и эмоции она определит намного лучше его самого. — Я… Не понимаю. — Он правда ни черта уже не понимает, ни что чувствовать, ни как реагировать на неожиданно открывшуюся правду. — Ты врала всё это время… — Ты тоже врал. Адриан. Собственное имя ударяет его больнее ножа в спину. Конечно, она знала всё, наверное, с тех самых пор, как он признался Ледибаг в своей слепоте — тут любой бы догадался, кто скрывается за маской, и продолжала быть с ним рядом, давала советы, как начать отношения с собой же и всё равно впускала в свой дом. Зачем? Господи, зачем? Нуар сжимает кулаки, и когти противно скребут по поверхности металлического стола, сердце Маринетт забивается быстрее. Она… боится его? — Если Тикки готова, нам нужно уходить, — говорит он, поворачиваясь обратно и стараясь подавить горечь и внезапно и остро вспыхнувшую ненависть к себе. Им не до выяснения личных отношений сейчас, сначала нужно остановить Робена, а поговорить они смогут… потом, когда всё закончится. Маринетт шепчет слова трансформации — она и сама должна понимать, что у них сейчас в приоритете — и буквально через мгновение перед ним уже стоит Ледибаг, собранная, уверенная и непоколебимая героиня в маске, Маринетт за которой не разобрать. Нуар и не пытается, наоборот только отгоняет от себя все мысли и старается запрятать их поглубже, в бою сейчас эти переживания никак не помогут. Из канализации они выходят в совершенно другом месте, Нуар сначала пытается сориентироваться и понять, что это за улица и как вернуться обратно, но это и не требуется — шлейф ядовитого газа указывает нужный путь как дорожка из хлебных крошек. Робен покинул лицей (очевидно, потому что Адриана там не нашёл) и теперь снуёт по городу в поисках героев. Что с ним делать и как сражаться, они пока не имели ни малейшего представления, но Ледибаг тогда сказала про карман брюк, и это единственная зацепка. Робен парит; Робен истерически смеётся и в буквальном смысле плюётся желчью, но не причиняет лишнего вреда посторонним, пока те сами не встают у него на пути — они не являются его целью. Нуар бесшумно подкрадывается к нему со спины (ну, он надеется, что это спина, потому что человеческих опознавательных признаков больше не ощущает) и в один прыжок оказывается рядом — настолько близко, чтобы не опалить лицо, но и суметь до него дотянуться. Когтистая рука тянется туда, где по ощущения должны быть бёдра, чтобы разрезать карман и забрать заражённый предмет, но промахивается — Робен в одно мгновение отлетает от него назад. Ледибаг снова призывает талисман. Было предсказуемо, что ещё раз магия не раскошелится на респиратор (а желательно два), и выдаёт им заполненный водой пульверизатор, Ледибаг хаотично пытается придумать, что с ним делать. Пока в конечном счёте её не осеняет после попытки пшикнуть на Робена водой — его яд, окутывающее кислотное облако, подвержено воздействию воды, и на какое-то мгновение пары́ становятся немного менее токсичными и плотными. Тогда она даёт команду столкнуть злодея в реку — а там уже они как-нибудь разберутся. Они выманивают Робена за собой прямо на мост д’Арколь, потому что как-то схватить его и закинуть туда собственноручно у них наверняка не получится. Нуар призывает в руку катаклизм и, сделав глубокий вдох, кидается на него в банальной и опасной лобовой атаке, прижимает одной рукой к земле, чтобы не сумел взлететь (ядовитый газ болезненно обжигает его лицо), а второй разрушает под ними мост. Металл корёжится и плавится, прежде чем окончательно рассыпаться прахом, и вода смыкается у них над головами, отрезав Нуара ото всех внешних звуков. Робен в его руках почти не может сопротивляться, потому что его силы тут совершенно не действуют, и Кот нащупывает в его кармане телефон — обычный смартфон, уже наверняка пришедший в негодность от воды. Таща за собой за шиворот злодея и на последнем издыхании Нуар выныривает из воды, подкидывая гаджет вверх — они всплыли чуть дальше, моста над ними нет, и он абсолютно уверен, что Ледибаг легко поймает предмет. Через несколько мгновений волна приятной покалывающей магии расходится во все стороны, лицо у него перестаёт гореть огнём, а Робен отчаянно трепыхаться, и Нуар вытаскивает его на берег. Он не протягивает Ледибаг по своей традиции кулак, не поздравляет с победой и не шутит — шутить сейчас хочется в последнюю очередь; он просто спрашивает, справится ли она тут сама со всем (объяснит ли Робену, что зависть — это плохо, и узнает, не нужна ли ему помощь, чтобы добраться домой), и, получив короткий утвердительный ответ, возвращается обратно в лицей. Притихший в середине дня дождь вновь обращается в ливень. Занятия до конца дня отменяют, единственный несомненный плюс того, что акума появляется в лицее или рядом с ним, так что Адриан, как можно более незаметно для окружающих (в частности Нино), сбегает домой собственным ходом. Вместо озвученной карты (доставать телефон под дождём не самая лучшая идея) дорогу до дома ему вяло подсказывает Плагг из кармана, если возникают трудности. Он не слушает причитаний Натали (ты должен был позвонить, Адриан, ходить одному опасно, и ты же промок до нитки), без слов запирается в своей комнате и больше всего на свете хочет снова не выходить из неё во внешний мир. Его руки мелко подрагивают, когда осознание того, что сегодня произошло, начинает укладываться в полной мере, когда Маринетт это Ледибаг и она знала всё это время двумя единственными мыслями крутятся в голове, сменяя друг друга. Она знала, она продолжала общаться так, будто ничего не происходит, будто между ними ничего не было, она… Почему-то новость о том, кто именно скрывается за маской его напарницы, принимается намного легче, как будто он давно об этом догадывался, но не хотел признавать, чувствовал на каком-то подсознательном уровне. Но Маринетт знала, кого впускает к себе по вечерам, кого обнимают её руки и целуют губы, кого подпускает к себе ближе всех; знала, не подавала виду и не прекращала. Нет… Если она в самом деле поняла это, когда он признался Ледибаг в своей слепоте (зачем только сделал это, господи, зачем?!), то причина её отчуждения в те дни становится очевидной. Он думал, что у неё случилось что-то в семье или очень личное — Маринетт не рассказывала об этом никому, — не хотел допытываться и навязывать свою поддержку, хотя ему самому она тогда так нужна была. Маринетт узнала, кто он, Маринетт не могла больше общаться с Нуаром, и несмотря на это, она до сих пор… — Эй, парень, ты в порядке? Плагг перелетает застывшему на входе в комнату Адриану на плечо, невесомо касается лапкой его мокрой головы — такая несвойственная ему забота была бы очень милой, если бы Агресту было сейчас до неё дело. Он отмахивается вялым кивком, но Плагг этому кивку совсем не верит и не спешит улетать. — Слушай, тебе не всё ли равно, кто она? Как ты камамбер ни назови, он всё равно останется лучшим сыром. Губы Адриана дрожат в слабой улыбке, попытки квами в философию всегда сводились к сыру, но он понял эту «тонкую» метафору: кем бы Маринетт ни называлась, она всё равно останется для него лучшей девушкой на свете. Это, конечно же, так, но… — Не в этом дело, Плагг. Ненавязчивым и лёгким движением Адриан ведёт плечом — квами жест понимает и тут же с него слетает, позволяя своему подопечному снять промокшую куртку. — А в чём тогда? Агрест невесело улыбается и комкает одежду в руках. Он с самого начала знал, что когда-нибудь это закончится, с тех пор, как ступил на крышу её дома и решился быть ей кем-то большим, чем просто обычным далёким героем, понимал, что долго продолжаться такие отношения не будут. Обычный, ничего из себя не представляющий, ограниченный и недееспособный Адриан никогда не рискнёт что-то от неё требовать и надеяться, никогда не заставит её связать с собой жизнь, потому что он лучше всех понимает: — Ей это не нужно. Даже если Маринетт сама так не думает (почему-то!) или пытается себя в этом убедить, он знает лучше и не собирается собой рушить её жизнь. Адриан настраивает себя на то, что должен ей рассказать, должен поговорить и объяснить, но несмотря на это… Они толком не разговаривают друг с другом неделю. На патрулях держатся преимущественно по-рабочему и перекидываются односложными репликами: куда кому идти и что делать; хорошо, что за это время ни разу не нападают злодеи, велика вероятность, что с такой слаженностью они бы сами уничтожили весь Париж. В лицее не остаются наедине и почти не общаются напрямую: это очень легко, когда компания состоит из четырёх человек, кто там заметит, кому ты отвечаешь больше и с кем поддерживаешь разговор, а с кем нет. Маринетт не поднимает эту тему ни разу, ведёт себя так, как будто ничего не произошло и они по-прежнему друзья-одноклассники, начать разговор первым Адриан не решается. Нуар ни разу за неделю не появляется на крыше пекарни «TS». Зимние холодные дожди не прекращаются ни на день, душат и мешают дышать повышенной влажностью, давят на голову тяжёлыми грозовыми тучами и забирают последние крохи хоть какого-то позитивного настроения. День, который Адриан считал одним из самых ужасных в своей жизни, слишком затянулся и утащил его в пучины своей мрачной серости. Возможно, он всё-таки не так удачно скрывал толстой бетонной стеной выстроившееся между ними напряжение, потому что иначе объяснить то, почему Нино и Алья старательно пытались вставить в разговор общие, любимые Адрианом и Маринетт темы, он не мог. Те темы, в которых сами они ничего не смыслили или не любили, вроде книг, которые не читали, или игр, в которые не играли (но знали, что по детству играли и Маринетт, и Адриан). Или, например, поднять дизайнерские или модельные темы, о которых раньше Дюпен-Чен могла говорить часами, а он с энтузиазмом поддерживать. Сейчас энтузиазма ни в ком уже нет, потому что когда Алья заговаривает о планах на будущее, сидя за столиком на обеде, и спрашивает у Маринетт о её дизайнерских мечтах, та только неловко смеётся и нехотя признаёт, что хотела бы поступить в ESMOD — у Адриана в груди что-то сжимается. От него наверняка ждут какой-то реакции, потому что даже Нино знает, насколько эта школа престижная и известная, но Адриан не отвечает, Адриан максимально отстранённо потягивает свою пачку сока и старается не думать о том, как надрывался её голос, когда она впервые рассказывала ему о своей мечте, и как она прекрасна, окутанная мерцанием звёзд. Выждав небольшую паузу (наверняка, чтобы дать ему возможность всё-таки ответить), Алья сама задумчиво интересуется: — Туда очень сложно попасть, разве нет? — Маринетт ничего не отвечает, возможно, кивает, потому что за этим вопросом идёт следующий: — Но почему именно ESMOD? — Не знаю, — Маринетт неловко мнётся и тянет слова. — Наверное, если закончу её, то точно смогу попасть в «Agreste», так что… Адриан едва не давится соком после её слов. Она никогда не говорила, что мечтала работать непосредственно в компании его отца, и он знал, какая история лежала за её словами. Та самая «Если только она поступит своими силами» и «Я бы приняла вызов», после которой Адриан бы на её месте даже не задумывался о том, чтобы пойти работать к унизившему тебя человеку. Ещё один вопрос в копилку к остальной сотне «Почему, Маринетт?», крутящейся в его голове всю неделю. — Да я думаю, — хмыкает Нино, — Адриан тебе и так бы помог устроиться. — Нет! Они отвечают в унисон — резко, громко, так, что на их столик наверняка оборачиваются другие ученики, а Нино и Алья недоумённо хлопают глазами. Агрест опускает голову после неловкого «Э-э-э» от друзей. Это было слишком спонтанно и необдуманно, он не собирался ничего отвечать, но одна только мысль о том, что они думают, будто Маринетт будет полагаться на кого-то, а не на свой талант, и пользоваться связями, очень сильно его раздражила. Как они могут думать так же, как и отец? — Маринетт легко справится и без чьей-либо помощи, — поясняет он севшим враз голосом. Он говорил ей об этом и нисколько не поменял своё мнение. — Именно, — отвечает она, и радостные нотки в её голосе ему определённо не кажутся. — И докажу всем, чего сто́ю. Адриан догадывается, кто такие эти «все», и эта догадка ему абсолютно не нравится. Ей незачем, нет никакого смысла что-то доказывать его отцу, потому что вести её должна одна только мечта поступить в престижную школу моды и устроиться в жизни, а не доказать что-то человеку, который только после её поступления примет её как равную. Нет никакого смысла, не так ли? Ей это не нужно. Повисшая следом за этими словами тишина Адриана совсем не радует, он практически может представить, как Нино и Алья недоуменно переглядываются и никак не могут понять, чем вызвана столь бурная реакция, и он опускает голову вниз, неловко обводя пальцами контур лежащего на столе подноса. — Мы что-то упускаем? — спрашивает Сезер, и он в самом деле не знает, что на это ответить. Но Маринетт делает это вместо него, со смешком и наигранной обидой выдаёт: — Только то, что я хочу добиться всего своими силами, и Адриан лучше вас это понимает. Да уж, конечно. Ни черта он не понимает. Тема забывается достаточно быстро, Алья уточняет, как именно Маринетт планирует поступать и что вообще для этого нужно, экзамены, портфолио, собеседование — и та охотно делится подробностями, потому что давно уже изучила все требования, до тех пор, пока обеденное время не заканчивается. В пути обратно на занятия его провожатой оказывается Дюпен-Чен (Адриан ни за что не поверит, что по нужде Нино и Алье одновременно срочно потребовалось вот просто так), но они всё равно не говорят друг другу ни слова. Её рука напряжена — Адриан это чувствует и старается обхватывать её как можно легче и не причинять неудобства, и не знает, куда себя деть от неловкости. И уже дома, пропустив вечерний патруль и взволнованно наматывая круги по комнате, Адриан наконец осознаёт и принимает: им нужно поговорить. Не когда-то как-то и потом, а прямо сейчас и как можно скорее. Молчание и игнорирование ни к чему не приведёт, потому что, кажется, Маринетт не особо понимает сложившуюся ситуацию, и даже если она не согласна и не может принять, он должен ей объяснить и показать, заставить отпустить и осознать, что на самом деле… Ей это не нужно. Адриан шепчет слова трансформации, краем уха слыша затихающий как будто разочарованный и уставший вздох Плагга, и Нуар мгновением позже выпрыгивает в окно в дождливую зимнюю ночь.