Картина

      — Как тебе выставка? — выскользнувший из ниоткуда Дар вопросительно приподнял тонкие брови.       — Отличная выставка! — я даже не кривил душой.       Дар действительно был талантлив, и очень. Единственное, чего ему не хватало, как и всем талантливым людям — это богатого спонсора. Такого, что не просто заинтересуется необычными работами, но и без долгих разговоров найдет помещение, договорится насчет пиара и вообще оплатит все прихоти автора. Как я, например.       — Тебе и вправду нравится? — омега с волнением заглянул в мое лицо и нашел, что искал. Просиял глазами и удовлетворенно выдохнул.       — Нравится, — повторился я, кивая. — Иди уже, получай свою славу. Только как договорились — спонсор аноним, и ты вообще не в курсе, кто это, хорошо?       Я указал взглядом на появившихся в арке входа корреспондентов, вооруженных тяжелой техникой — штативами, видеокамерами и зеркалками, со сложенными зонтами и свертками фона.       За ними же толклась еще одна живописная группа, на этот раз школьников. Судя по замотанным лицам сопровождающих учителей — выпускной класс. Самый противный возраст, когда ты почти взрослый, но твои руки и ноги все еще не знают своего места. Отойдя за колонну, я на мгновение забыл про выставку, наблюдая за ними.       Забавные. И можно сразу выделить нескольких лидеров. Например, вон тот белобрысый альфа, выглядящий старше своих лет, явный вожак стаи, несколько парней помельче — его подручные. Возле них же — омежки, худенькие, симпатичные, светлолицые, напоминающие картины Дара. Совсем еще невинные, но уже полностью осознающие свою власть над альфами. Щебечут, смеются, дергают друг друга за рукава, бросая завлекающие взгляды на одноклассников. В общем, детский сад, да и только.       Усмехнувшись собственным мыслям, я на мгновение почувствовал себя глубоким стариком, хотя два месяца назад отметил свое тридцатилетие. Надо сказать, скучно отметил — в кругу только самых близких друзей, от вида которых не хочется пойти и удавиться.       Отступив в сторону, я пропустил эту взрывоопасную смесь гормонов, текучих запахов и адреналина, и поплелся в соседний зал, где почти никого не было. Тут Дар разместил самые любимые работы, так непохожие на все его остальное творчество. Многие их не понимали, презрительно усмехаясь и пожимая плечами. Я тоже не понимал, но, простояв перед полотном какое-то время, начинал чувствовать то, что хотел сказать их автор — страх, боль, смешение ярости и счастья, и еще великое множество оттенков, подчас неожиданных и удивительных.       Особенно меня привлекала одна, в самом дальнем от входа углу, спрятанная за широкой колонной. Довольно большой прямоугольник, наполненный всеми оттенками серого, голубого и белого. Хаотичные разводы краски выступали над холстом бугорками и рваными горными грядами, размазывались в завитках, расплескивались в рваных кляксах и каплях по всему холсту.       Абсолютная абстракция. Однако, если долго вглядываться, то можно увидеть, как эти пятна превращаются в легкий, летящий контур фигуры, едва касающейся мокрого асфальта. У нее в руках прозрачный, окутанный дождевым сиянием, зонт на длинной ручке. Длинные тощие ноги, в подвернутых до колен джинсах, босые, шлепающие по пузырящимся лужам. По клетчатой рубашке стекают темные, собранные в хвост намокшие волосы. Но если случайно моргнуть, то сплошная стена обрушившегося дождя мгновенно скрывает все за прозрачным небытием, оставляя после себя свежий запах и затихающий гром.       Вздохнув, я почувствовал сладкий аромат цветущей вишни. Такой тонкий и нежный, что непроизвольно втянул его как можно глубже, пытаясь запомнить и сохранить. Странно, Дар, конечно, гений, но еще ни одному гению пока не удавалось написать настоящий запах.       Отступив назад, я едва не сбил с ног невесть откуда взявшегося мальчишку, пялящегося в пространство перед собой, словно слепой. Довольно высокий, худенький, черноволосый, в клетчатой рубашке и потертых джинсах. Он подошел так тихо, что я его не заметил, поглощенный картиной.       — Извините, — вырвалось у меня, и я против воли принюхался. Так и есть, пахнет от него.       — Не страшно, — и голос нежный, чуть хрипловатый, похожий на тронутые струны виолончели. Неожиданно он моргнул, потер глаза и раздраженно уставился на меня. — Если отвести взгляд, он исчезает.       — Он? — я удивленно уставился на него. Значит, он тоже это видит?       — Тот, кто на картине, — тонкие пальцы неопределенно провели в воздухе, очерчивая контур фигуры с зонтом. — Вы не видите?       — Вижу, — я кивнул, заметив скептическое выражение на его лице, говорившее — вы взрослый и вы врете. — У него зонт, и он босой. Я не знаю, куда он идет, но его определенно кто-то позвал, потому что…       — …он обернулся, — закончил мальчишка. Взгляд серых, как намокший под ливнем асфальт, глаз был внимательным и задумчивым. — Я думал, только я его вижу. Меня назвали чокнутым, сказали, что только идиоты могут увидеть какие-то фигуры в этой мазне.       Засунув руки в тесные карманы, он покачался на носках кроссовок, продолжая меня разглядывать.       — Получается, я тоже идиот, — я улыбнулся и получил в ответ такую улыбку, что мое бедное сердце укатилось куда-то вниз.       — Ник! Вот ты где! — уже знакомый белобрысый альфа выскочил из-за колонны и собственнически обхватил моего нового знакомого за худую шею, сминая отросшие пряди волос. — Ты куда запропал, Селедка скоро выть начнет. Пропустишь самое интересное.       — Да иду, я тут… — бросив на меня еще один взгляд, мальчишка снова улыбнулся, но совсем по-другому. — Пошли, а то точно попадет. У меня и так два замечания, еще одно — и отца в школу вызовут.       — И я о том же, — мазнув по мне взглядом, альфенок потащил одноклассника в главный зал, а я остался стоять столбом, ощущая, как вздрагивает собственное тело от толчков бьющегося сердца.       Не соображая толком, что делаю, я отправился следом за ними, прячась за колоннами, словно вор. Мой новый знакомый влился в компанию одноклассников, ощутимо из нее выделяясь, и, судя по окружившим его омежатам, явно пользуясь у них популярностью. Белобрысый уже не тянул его за шею, но периодически дотрагивался до него, непроизвольно, а может и намеренно. Так взрослые альфы помечают своих омег, оставляя на них свой запах — это мое и нечего сюда лезть. Теперь понятно, почему этот альфенок мне сразу не понравился.       Поймав себя на том, что ревную одного подростка к другому, я удивленно остановился и провел по лицу рукой. Макс, ты совсем с ума сошел? Зачем тебе этот шестнадцатилетка? Тебя дома ждет шикарный, потрясающе красивый омега, умелый и страстный любовник, с такой фигурой, что этот альфенок от зависти собственный язык бы проглотил.       Правда, до сих пор без моей метки.       Остаток утра я провел, бродя от одной картины к другой, уже почти не вглядываясь. Я нашел, что мне было нужно, и подгадывал время, когда Дара наконец-то хоть ненадолго отпустят.       — Фуух, устал! — отбившись от дергавших его журналистов, омега довольно улыбнулся. — Ты как? Не заскучал?       — Нет, — я покачал головой, обдумывая свою просьбу. — Слушай, Эльдар, я знаю, что работы из второго выставочного зала не продаются, но не мог бы ты отступить от правил, в качестве исключения?       — Продать? — темные брови удивленно вскинулись вверх. — Продать вряд ли… А какую ты хочешь? Пойдем, покажешь.       — Вот эту, — я ткнул пальцем на залитое дождем полотно, в котором пряталась одинокая фигурка. — Дам, сколько захочешь, не торгуясь.       — Она не продается, Макс, — Дар неожиданно улыбнулся. — Но знаешь, что самое странное? Когда я писал ее, то думал о тебе. Почему-то ты не выходил у меня из головы, и я решил, что когда-нибудь подарю ее. Так что можешь забирать, она все равно твоя.       — Моя? — мне захотелось ее тут же снять и прижать к груди.       — Твоя, — омега снова улыбнулся. — После окончания выставки я пришлю ее тебе домой. Ты ведь живешь по тому же адресу?       — Угу, — я кивнул, облегченно выдыхая. — Спасибо. Правда, спасибо! Это… я даже не знаю, как выразить свою благодарность.       — Не за что, это я должен тебя благодарить. А можно спросить, что ты на ней увидел?       — Не знаю, — я пожал плечами, оборачиваясь и в последний раз вглядываясь в потоки воды. Тонкий силуэт уже обернулся и вскинул вверх руку, давая понять, что услышал. — Дождь. Сильный, нескончаемый дождь.