Последнее такси

— Такси! Едва машина тормозит, как задняя дверь открывается, и в салон быстро запрыгивает мальчик, лет восьми, в пижаме со звёздами. Следом за ним врывается горький запах лекарств и отчаяния. А еще едва уловимая нотка надежды. Светлые кудри ребёнка растрёпаны, а глаза светятся ожиданием чего-то прекрасного. Он немного смущается, заметив горящий взгляд водители, и веснушки на его щеках становятся заметней от легкого румянца. — Привет, — робко здоровается малыш. — Я Робин. Таксист медлит с ответом. Он крепко сжимает руль, от чего костяшки пальцев белеют, но на лице не единой эмоции. Привычная непроницаемая маска. — Привет, — наконец глухо отвечает он. Мальчик радостно улыбается и немного расслабляется. Он удобнее устраивается на сиденье и кладет возле себя розового плюшевого единорога; поглаживает его бережно, а затем, что-то почувствовав, бросает осторожный взгляд на водителя. Тот смотрит в зеркало не отрываясь. Одна секунда, вторая, третья. Втянув сквозь сжатые зубы воздух, таксист наконец переводит взгляд на дорогу и жмёт на газ. Машина трогается, мягко заскользив по асфальту, словно лодка по тихой реке. — Вы не подумайте, я не какая-то девчонка. Я мальчик! — вдруг нарушает затянувшуюся тишину малыш. — Да я и не думал, что ты девочка. Совсем не похож. Водитель удивлен этим неожиданным задиристым заявлением своего маленького пассажира. — Ну-у, — Робин смущается, глядя на мягкую игрушку, — просто это единорог, и он… розовый. Да и вообще. Его щеки ещё больше заливает краской, но губы упрямо сжаты, словно он готов защищаться. — Единорогов что, любят только девочки? — водитель смотрит в зеркало, и они встречаются взглядом с Робином — у парнишки пунцовые уже даже оттопыренные уши. — Конечно, — фыркает малыш и отворачивается. — Это все знают. — А, тогда понятно. Таксист искоса бросает взгляд на счётчик, но видит только чёрный экран. Робин тем временем ласково поглаживает игрушку. В машине снова тишина, а больничный запах становится всё отчётливее. Вдруг глаза мальчишки начинают подозрительно блестеть, а длинные ресницы дрожать. Он хватает единорога и прижимает его к груди. — Это подарок, — сглотнув шепчет малыш. — И мне он нравится! Опять этот вызов. Словно кто-то пытается оспорить его право на владение этой игрушкой. — Хороший подарок, — осторожно поддерживает водитель, крепче сжимая руль. — Да, хороший. Задумавшись, мальчик засовывает палец в ноздрю, но спохватившись, быстро прячет руку в карман пижамы. — Ой, извините. Мне мама не разрешает так делать при чужих. — Не переживай. Здесь ты можешь делать всё что угодно. И даже попросить можешь, что захочется, — водитель наконец улыбается. — Правда?! Всё что захочу? Голубые глаза мальчишки округляются на пол-лица. Он даже наклоняется вперёд не в силах поверить. — Конечно, а что ты хочешь? — Мороженое! — не задумываясь выкрикивает Робин. — А знаешь, где-то у меня было. Лимонное подойдёт? — Это же моё самое любимое! От восторга малыш чуть ли не подпрыгивает на сиденье. Кольцо таксиста на мгновение загорается. И вот он уже протягивает Робину лимонный рожок. — Мама раньше не разрешала есть сладкое, а сейчас даёт почти всё, что захочу, — причмокивая от удовольствия хвастается мальчик. — Вот только плачет теперь всё время, когда думает, что я не вижу. Не люблю, когда девочки плачут. Я же настоящий мужчина, хоть и маленький пока. И должен помогать! Вот только не знаю как. Шмыгнув носом, Робин вытирает липкие пальцы о пижаму и не сводит глаз со своих коленей. Он расстроен, но продолжает говорить, словно шаткая плотина, сдерживающая его, рухнула: — Девочка Сара в больнице тоже плакала, но когда я начал к ней приходить и рассказывать сказки, она обрадовалась. И больше не плакала. Она хорошая и не плакса, просто сильно болеет. Вы не подумайте, я не хвастаюсь, просто хочу… я хочу, чтоб она выздоровела! Это она мне подарила этого единорога. Мы теперь с ней дружим, и я сегодня пообещал, что буду приходить к ней в палату каждый день и рассказывать новую сказку. Я знаю много хороших историй - мне мама часто читает. А Сара теперь улыбается. Жаль только, что с мамой так легко не получается. Последнюю фразу Робин произносит совсем тихо, проглатывая окончания. В машине воцаряется тишина. Чёрные глаза водителя в отражении зеркала сужаются, и он снова смотрит на счётчик. Но там по прежнему ничего. Нет, так не пойдёт! — Ой, дяденька, а куда это вы свернули? — вдруг вскрикивает Робин, глянув в окно. — Мы же обратно в больницу едем. — Да. Ты же дал обещание, правильно? — Наверно. — Вот и хоро… Вдруг раздаётся тихий хлопок, и мальчик исчезает. Растворяется словно дым, развеянный на ветру. Таксист резко вжимает педаль в пол, и машина с визгом тормозит. Он оборачивается, но видит только пару капель лимонного мороженого на заднем сиденье — единственное свидетельство того, что мальчик только что был здесь. Что это значит?! Внезапно стёкла машины начинают покрываться толстым слоем льда, мгновенно разрастаясь во все стороны: пол, крыша, кожаные кресла и даже пальцы водителя сковывает могильный холод. — Харон. Властный голос разносится со всех сторон. Он словно окружает и сдавливает в беспощадных тисках. От него могла бы заледенеть кровь, если бы водитель такси был из плоти. Но он не человек и лишь почтительно склоняет голову. — Да, мой Господин. — Что ты делаешь? — тон ласковый, но Харон знает, что это обман. Он слишком хорошо помнит, что за этим стоит. — Работаю, мой Господин. У перевозчика даже леденеют ресницы, но с губ не срывается пар, а лишь почтение и желание услужить. Харон не дышит, сейчас нет необходимости — он божество, которое служит неумолимому мрачному Аиду и его жене Персефоне, и ему не нужен воздух, чтоб жить. Ему нужна только Стикс — жизнь и смерть в одном течении. Но сейчас самое главное то, что его Повелитель зол. — Что ты делаешь на поверхности? Стоило мне только отвлечься на своих братьев, как ты снова сбегаешь сюда! — от громогласного рычания Аида в машине начинают дрожать стёкла. — Я не сбежал. Работаю, как всегда. — В такси? — Так людям более привычно. Тут они легче переносят путешествие: здесь они ещё не понимают, что мертвы и это их последняя поездка. На секунду в салоне воцаряется тишина — тяжелая, гнетущая. — Кому какое дело, что они чувствуют? Чем тебя не устраивает лодка внизу? Вопрос задан тихо, без злости — Аиду просто любопытно. Больше всего Повелителя боятся за то, что он не предсказуем: настроение его меняется от жгучей ярости до леденящего спокойствия; безразличие сменяется дотошностью до мелочей; а то, что могло взбесить его ранее, лишь веселит через мгновение. Неизвестность держит в изнуряющем напряжении, а изобретательность Аида в пытках наводит дикий ужас! И вот сейчас злость Повелителя исчезла, осталось лишь любопытство. Но это не надолго. — Мой Господин, — отвечает перевозчик — меня всё устраивает. — Конечно. Именно поэтому ты здесь и пытался вернуть ребёнка к жизни. Он умер. Это его судьба. Ты же не хотел пойти против Танатоса*? — Я… — Хватит! Мы знакомы уже столько тысяч лет, что и не вспомнить. Говори как есть. Зачем тебе их здравый смысл? Устал от стонов и отчаяния, заскучал? — Интересно увидеть души, которые ещё не знают про ад, не знают, что мертвы, и ведут себя как при жизни, — пожав плечами, всё же отвечает перевозчик. — А ты любопытен, мой Харон. Таксист склоняет голову, а в чёрных глазах на секунду мелькает тень облегчения. — Вы как всегда правы, мой Господин. — Конечно прав, именно поэтому я твой Повелитель, а не наоборот, — в голосе Аида слышится удовлетворение. — Я прощаю тебе эту вылазку. Но отпуск окончен, пора домой. — Мой Господин? — спрашивает осторожно Харон, пока Аид в хорошем настроении. — Говори. — А куда пропал мальчик? Дребезжащий смех наполняет салон, а кусочки льда со стёкол начинают крошится на пол. — Не смеши меня, Харон. Неужели тебе это так интересно? — Нет, просто весы правосудия не появились, вот я и решил, что это ошибка и… — Решил вернуть его? Новый приступ смеха сотрясает машину. — Минос и Радамант** не ошибаются. Это единственное, что тебе стоит знать. Твоя работа состоит в том, чтобы доставлять души. А это душа была не моя. Всё. Руль и пальцы Харона загораются синим пламенем. Огонь шипит и дрожит, причиняя невыносимую боль, но перевозчик не отдергивает руки, а лишь терпит этот маленький шлепок от Повелителя. — Мне надоела эта болтовня, — разносится скучающий голос Аида, — жду тебя внизу. И не заставляй меня посылать за тобой. Огонь гаснет и в машину возвращается тепло. Перевозчик снова один. Выдох. Облегчение. Харон убирает руки с руля и проводит пятерней по волосам. Пальцы дрожат. Но как же успокаивает то, что Аид думает, будто он здесь ради любопытства. Лучше так, чем признаться, что слаб. Эмоции — это слабость, сочувствие — яд. А Харон дал волю своим чувствам: хотел облегчить путь этих людей, дать им шанс что-то изменить и попасть в другое место. А мальчик… Перевозчик снова оборачивается и смотрит на заледеневшее пятно от мороженого. Надежда. Вот, что его восхищает в людях, вот чего он был лишен внизу. Души там уже не помнят, как это надеятся, там есть место только горю и бездонному отчаянию. В этой же машине он увидел это прекрасное чувство, увидел доброту и сожаления. Он говорил с душами, а не только слышал их рыдания и мольбы. Он мог им помочь. Вот только с мальчиком не успел. Харон с грустью смотрит на лимонное пятно и вдруг с удивлением чувствует, как в нём робко загорается то, что он так долго искал; то, во что он уже почти не верил — он надеется! Надеется на то, что Робин не просто исчез из этого мира, надеется, что теперь малыш в лучшем месте. Его невинная любящая душа достойна этого. И тут искренняя улыбка озаряет лицо перевозчика — вот оно! Этого чувства ему ещё хватит на несколько веков, чтоб продолжать делать свою работу в мрачном безнадёжном Аду. До следующей вылазки. Харон смеётся: интересно, чтобы сделал Аид, узнав, что его мрачный молчаливый перевозчик скрывает: узнав, что в царстве отчаяния и боли есть тот, кто надеется; у кого трепетно горит в груди то, чего лишен весь тот чертов Ад. Надежда.