О слабости и одержимости

Лаксус задержался на задании, куда ради уединения отправился без Громовержцев, и теперь отговаривал себя, потому что вваливаться среди ночи в дом друга-напарника-партнера-возлюбленого точно не хорошая идея из разряда тех, которых следует немедленно воплощать. Но тем не менее он именно этим и занимался. Спорил с собой, но целенаправленно шел по узким улочкам Магнолии прямиком к дому Фрида. Время два часа после полуночи. Одержимость прогрессирует. Лаксус стал подозревать, что он теперь зависим от Фрида. Во всяком случае пьянил он пуще всякого виски. Вот. Он стоит под его дверью и аргументов против у него будто не бывало. Он сначала деликатно пару раз стучит по ней, а потом ждёт. Время издевательски остановилась и вместо того, чтобы как обычно, неотвратимо течь в ритме горной реки, застыло, превратившись в тягучую, вязкую тину. Тогда, устав ждать и посчитав, что, возможно, он сделал это слишком тихо, не достаточно, чтобы разбудить Фрида, который, наверняка, опять обессиленный заснул после тяжкой тренировки, Лаксус сжал кулак и от души стукнул ещё несколько раз. Петли возмущённо скрипнули, а дверь, перестав издавать вой побитого животного, неодобрительно замерла. Что ж, он не собирался делать это настолько громко. Наверное, надо было бы извиниться, но Лаксус не просит прощения. Ни у кого и никогда. Он рад, что хотя бы это дурацкая влюбленность во Фрида не смогла в нем изменить. — Ох. Лаксус! — тихий удивленный возглас из-за спины. Повернувшись, он увидел потного, грязного Фрида. Он слегка дрожал, но под взглядом Лаксуса упрямо выпрямил спину и приподнял подбородок, принимая свой обычный вид сильного и независимого. Такой, каким его знали все. Но не Лаксус. Осознание того, что Фрид всё равно, после всего пережитого, ощущает в себе потребность закрываться от него, неприятным гвоздем ввинтилось в грудь. Но обеспокоенность поглотила это чувство. — Фрид! Какого хрена ты не спишь? — о том, что занимайся он этим, Лаксус всё равно бы его разбудил, он благополучно забыл. — Где ты вообще ходишь посреди ночи? Из глубины души стала подниматься волна гнева, а зверь ревности вцепился в свою клетку, рыча и просясь наружу. Тихий и спокойный голос разума, который был похож по тембру на Фрида, пытался убедить его, что тот не занимался ничем подобным, но громкий раскатистый рык ревности заглушал его. Зверь убеждал его, что если бы кто-то повалил Фрида наземь и начал трахать, долго и с чувством, то он выглядел бы именно так. Потрепанный, уставший, с лихорадочно блестящими глазами. — Я…– Фрид на несколько секунд опустил взгляд вниз, будто ожидая найти там подсказки, а не обнаружив на каменной кладке никаких надписей он снова прямо посмотрел на Лаксуса и, обойдя его, приглашающе открыл дверь, не собираясь выяснять отношения на улице. Лаксус зашёл в такой знакомый дом, который стал ему роднее собственного. Он подозревал, что дело было далеко не в удобном кожаном кресле, не в мягком свете больших кремовых свечей и не в лёгком, ненавязчивым запахом свежих яблок и книжной пыли, а в том, что тут жил Фрид. Только зайдя Фрид сразу же отстегнул с пояса ножны и поставил их у двери в подставку для зонтиков. Он стянул разодранную рубашку с напряжённых плеч и, критически осмотрев, небрежно зашвырнул в холодный камин, который сразу же вспыхнул и с голодом поглотил её. Яркое пламя осветило медленно расцветающие синяки, уже припухшие ушибы и воспалённые кровоподтёки. Иррациональная злость сразу же схлынула, и зверь испуганно забился в угол, виновато прижав уши. — Фрид! — он бросился к нему, но руки так и замерли в воздухе, не зная, где можно прикоснуться, не причинив боли. Он сжал кулаки, и стиснул зубы. В воздухе запахло грозой. Он испепелит любого, кто посмел тронуть Фрида, сотрёт его с лица земли, оставив лишь выжженное, чёрное пятно. Жар ярости снова затопил его тело Когда Фрид заговорил его голос звучал сдавленно и глухо: — Лаксус, ты… злишься? — он не смотрел в глаза, а освобожденная из хвоста челка скрывала его лицо. — Конечно! Да я в ярости! Ты думал, что мне все равно? Что это не имеет значения? — Лаксус скорее свирепо рычал, чем говорил. Кончики пальцев уже подрагивали от электрического напряжения, а пространство вокруг потрескивало, отображая все его переживания. — Для меня это много значит! — Я понимаю…– еще тише ответил Фрид и если бы не защитный контур писаний, что защищает дом от шума извне, Лаксус подумал бы, что это прошелестели опадающие листья.— Ты… хочешь расстаться? — он говорил медленно, будто ему приходилось долго подбирать нужные слова. Это было настолько нехарактерно для Фрида, что Лаксус снова ужаснулся тому, насколько он измотан. А потом до него дошла суть вопроса. Хлопки бегающего вокруг Лаксуса тока внезапно смолкли и воцарилась ворсистая тишина. И тогда Лаксус смог услышать, как рвано дышит Фрид, будто он подавился, но усиленно старается это скрыть. — Фрид…– Лаксус с несвойственной ему плавностью протянул руку, медленно, будто боясь напугать дикого зверя, а затем трепетно отвел челку с лица Фрида. Его глаза покраснели, а губы были искусаны почти в кровь. Заправив прядь за ухо, Лаксус погладил его по щеке, которая была влажной и прохладной. Фрид поднял на него голубые глаза с сеточкой покрасневших капилляров и в них было столько боли, грусти и сожаления, что Лаксус почти захлебнулся. Он сделал шаг навстречу и придержал второй рукой Фрида за талию, не дав отстраниться. — Нет. Я не хочу. И не захочу, — прошептал он, задевая его губы. — Обещаю. Никогда, Фрид. Фрид уперся лицом в его ключицу и тихонько всхлипнул, оплетая широкие плечи руками. Цепляясь за Лаксуса так, будто они падают, а он его единственный шанс на спасение. — Прости. Я исправлюсь, я буду работать усерднее, я… — Да о чем ты говоришь?! Мне не за что тебя прощать! — заверил его Лаксус. — Подожди, в смысле работать ещё усерднее?! — Чтобы стать сильнее, — пояснил Фрид. — И быть достойным тебя. Лаксус пораженно покачал головой, а затем прислонился своим лбом к его, прижимая Фрида ближе. — Ты и так достоин! Даже больше и тебе ничего не нужно делать для этого! Я…– Вот оно. Как будто Вселенная совершила поворот и что-то внутри Лаксуса встало на место. Он ощущал, что свет всех тех чувств горит в нем как никогда ярко. Горит и будет гореть. Всегда. Только для Фрида. — Люблю тебя. Лаксус наблюдал, как голубые глаза затопило понимание услышанного, как неверия в перемешку с оглушительной радостью стало так много, что они выплеснулись из глаз, медленно ползя по щекам. Лаксус нежно смахнул скатившуюся слезу пальцем, а затем проследил дорожку поцелуями, пытаясь попробовать этот неповторимый вкус. Море самых прекрасных глаз, на водной глади которого отражается бездонное небо. — Повтори, — Фрид вцепился в его воротник, будто намеревался вытрясти слова самолично, если Лаксус не выполнит просьбу. Лаксус, который будто гора с плеч стряхнул, игриво усмехнулся. — Я люблю тебя. Люблю. Тебя. — медленно, с расстановкой, проговорил он, поглаживая его шею. Он прошелся поцелуями по линии челюсти, начиная с подбородка, особое внимание уделив уху. Он так увлекся, что остановился только когда Фрид силой оттянул его голову, но он не возмущались, потому что тот сразу же прижался к нему обветренными губами. Он со всем тщанием вылизывал, ужасно сожалея обо всех этих отметинах на белоснежной коже. Он оборвал их страстный поцелуй и осмотрев тяжело дышащего, раскрасневшегося Фрида, который невольно чуть-чуть надул губки и теперь непонимающе смотрел на Лаксуса, ожидая, что-то продолжит или скажет, почему остановился. — Фрид. Я люблю тебя. Поэтому не смей, слышишь, никогда не смей сомневаться в этом. Фрид, который расстегнул фиолетовую рубашку Лаксуса почти до пупа, от этих слов снова уткнулся ему куда-то между плечом и шеей и попытался вжаться в Лаксуса сильнее. — Я тоже. Я так тебя люблю, Лаксус. Я сделаю всё что угодно… Лаксус сильнее стиснул его в своих объятиях, стараясь не задевать особо яркие синяки и ссадины. — Прости меня, — пробормотал он зарылся носом в его изумрудные волосы, вздохнув запах скошенной травы и мяты. — Прости, что не сказал этого раньше. Прости. Лаксус ни у кого и никогда не просит прощения, но эта необьятна любовь изменила его. Теперь Фрид по-настоящему ощущает себя самым счастливым, потому что Лаксус с ним он его любит.