Get it

Джексон решительно не знает, что ему делать. Дело в том, что тот разговор с Марком опечатался в его памяти как кусок какого-то романтического фильма, где в конце герои помирились и стали жить долго и счастливо и бла-бла-бла, но загвоздка была в том, что это не романтический фильм. Это чёртова реальность, где после того разговора они вышли на свободу, сели на ближайший автобус до города и очень неловко попрощались на вокзале (Марк обещал Джексону, что больше не будет плакать из-за него, и Джексон очень хотел в это верить). Спустя два дня они столкнулись в школьном коридоре и не один из них не мог выдавить ни слова, они тупо смотрели друг на друга, а потом молча разошлись. И что с этим делать, Джексон понятия не имеет, но он точно знает одно: если они продолжат вести себя подобным образом, он сорвётся и просто выкрадет Марка к себе домой. Ему уже давно пора было переехать к Джексону в кровать. Все вокруг них понимали, что наконец-то произошёл тот прорыв в их отношениях, который вся школа ждала с нетерпением. Они теперь кивали друг другу, и даже могли упоминать друг друга в разговорах. Но, опять же, была проблема. Они не контактировали друг с другом. И это напрягало. Вся школа чувствовала это сексуальное напряжение между этими двумя. Но когда эти двое оказывались в одном помещении, неловкость ощущалась в воздухе. Джинён качал головой. Джебому не было до этого дела, но в знак солидарности с географом, он тоже качал головой. Впрочем, к концу подходило не только терпение Вана, но и семестр. А это означало две вещи. Первое, это то, что у учителей совсем скоро начнётся эта кошмарная неделя, когда они будут прятаться в учительской от детей, которые хотят исправить итоговые оценки, и от завучей, которые будут требовать с них заполненные ведомости и журналы. В прошлом году Джебом на полном серьёзе притворялся глухонемым, когда за ним по коридорам шастала небольшая стайка старшеклассников, желающих переписать какие-то там оценочные тесты. Ну и второе, это, конечно же, бал. О великий и ужасный бал. В подготовке к осеннему балу были заняты как минимум треть учащихся школы. Была предпринята такая крайняя мера, как отмена уроков физкультуры, потому что железно нужен был свободный зал. Джексон, вообще-то, расстроился, но, кажется, никто этого даже не заметил. Спортзал был украшен девочками-старшеклассницами и Бэмбэмом, который называл себя главным дизайнером школы. Джексону приходилось тусоваться там с этими сопливыми школьниками и следить за тем, чтобы никто не свалился со стремянки, и постоянно говорить, ровно ли повешены плакаты и гирлянды. А потом началась та пора, когда стеснительные мальчики и девочки стали приглашать друг друга. Югём встал на одно колено перед Бэмом в столовой и пригласил «пойти с ним на бал, брооооо», на что Бэм с сердечками в глазах ответил «брооооо», и это, пожалуй, лучшее приглашение на бал, которое Джексон видел за годы работы в школе. Смешно было ещё то, что в учительской на доске объявлений появилось сделанное в ворде и распечатанное на цветном принтере заявление «Пак Джинён идёт на бал с Им Джебомом — Им Джебом», на которое географ лишь закатил глаза. Но физрук видел, как мягко улыбался, качая головой. Он уверен, что учителя что-то скрывают от него, и потом он обязательно выяснит, что же именно. Марк избегал его, но это уже становилось похоже на игру. Они улыбались друг другу украдкой с хитрой искрой в глазах, будто специально договорились поиграть в догонялки, кто кого первый поймает. Удивительно было то, что они не произнесли ни слова за всё то время. За все эти недели между ними произошло, казалось, так много. От неловкости они буквально перешли к озорству, когда однажды, встретившись в пустом коридоре, Марк ускорил шаг, чтобы убежать от физрука, но был прижат к стене, не имея возможности выбраться. Он сдул волосы со лба, исподлобья смотря на Джексона, который тяжело дышал от этих кошек-мышек по школе. Они даже тогда не сказали друг другу ни слова. Туан применил запрещённый приём, чтобы избежать разговора. Марк применил поцелуй. А затем он оттолкнул Джексона, потерявшего бдительность из-за чужих губ, и, хохоча, убежал в сторону своего кабинета. Позвать Марка на бал в качестве своей пары Джексон, впрочем, потом так и не смог. Но он, в принципе, и не видел в этом смысла. Потому что, очевидно, все учителя всё равно будут там присутствовать — кто-то же обязан следить, чтобы дети не таскали алкоголь и держали пионерское расстояние 30 сантиметров во время медленного танца. Джексон, на самом деле, сам не прочь это расстояние нарушить с одним учителем литературы, но об этом он умалчивает, надеясь, что совсем скоро он сможет это сделать. Не знает пока что как, но он обязательно придёт к этому. За два дня до бала все оценки уже выставлены, и на уроках дети и учителя откровенно ловят мух, смотрят всякие там фильмы или просто спят (Джексон не знает, как должна проходить физкультура в кабинете, сидя за партами, поэтому просто предпочитает трещать о всяких пустяках с учениками). Марк ходит по школе в красивой белой рубашке, которая оверсайз, и которая нехило так Вану по мозгам даёт. Воспоминания о большой рубашке на тонких плечах Туана тем самым утром сидят в нём все дни, пока Марк ходит в ней, и он постоянно ощущает напряжение (читать: возбуждение). Поэтому когда дело подходит к балу он уже очень сильно на взводе. Он решительно настраивается украсть у Марка поцелуй, а если повезёт, то и согласие на свадьбу. Просто потому что, кажется, они вдвоем уже давно перепрыгнули все эти свидания и конфетно-цветочные периоды. Им обоим уже под тридцать, поэтому звать Марка на очередное детское свидание ну просто глупо, и Джексон понимает это. Понимает, но всё равно стремается, как когда в школьные времена стремался встретить учителя, пока бегал курить за школу. Сейчас, когда он сам учитель и самолично гоняет курящих школьником, он должен быть уверен в своих действиях. Однако всё вновь идёт не по плану, когда на балу он сталкивается взглядом с Марком, у которого волосы зачёсаны назад, а рубашка отвратительно закатана до локтей, оголяя руки. Они стоят напротив друг друга, периодически цепляясь взглядами, но их разделяет буквально целый зал, наполненный танцующими под кейпоп школьниками. Джексон в толпе видит, как Югбэмы танцуют под рашн рулет, а через некоторое время он не удерживается и исподтишка снимает, как Джинён зажигает под эксо. Марк усмехается, всё это время наблюдая за Ваном. Физрук знает, что Туан ждёт от него первого шага. Кажется, сейчас все ждут от него первого шага. — Объявляется медленный танец! — доносится из колонок голос Ёндже, — все мальчики приглашают девочек, а один физрук приглашает одного литератора! По залу прокатывается волна смеха, когда откуда-то из толпы к шокированному Джексону выныривают всё те же Бэм и Гём, подхватывая его под руки и утаскивают в сторону Марка. Школьники успокаиваются лишь тогда, когда смущённые всеобщим вниманием учителя оказываются на расстоянии нескольких метров друг от друга. Джексон, почему-то, нерешительно поднимает взгляд от пола, потирает шею, и выдаёт: — Марк.? — Согласен, — отвечает литератор, сам хватает брюнета за руку и уводит куда-то в середину зала, где ученики расступаются перед ними, радостно гогоча, когда руки Марка оказываются на плечах физрука. Джексон неуверенно кладёт свои ладони на талию Марка, спустя мгновение уже сжимая её чуть сильнее, наслаждаясь её тонкостью. Они начинают медленно кружится, смотря друг другу в глаза. Они наконец-то близко и не собираются бежать. Джексон думает, что вот он. Момент. Его нельзя упустить. Но вместо предложения руки и сердца, или, как минимум, предложения стать парой, он спрашивает: — Не хочешь сходить на… Свидание? Марк закатывает глаза, и Ван уже начинает сомневаться в своей браваде. — Знаешь, мне уже хватило свиданий, — ухмыляется литератор. Он притягивает Джексона за шею ближе к себе, смотрит прямо в глаза и шепчет близко к его лицу: — Я хочу тебя. А затем он быстро облизывает губы и прижимается ими к губам Джексона. У Марка на устах сладкий пунш, у Джексона на языке ментол от жвачки, а их сердца бьются в унисон. Они не слышат аплодисменты вокруг себя, не видят, как Ёндже фотографирует их, а Бэм кричит что-то типа «алилуя!». Они слышат лишь своё собственное дыхание. Которое у них теперь навечно одно на двоих.