Империя ангелов

Раз, два, три… Раз, два, три… Шаг… прыжок вверх… шаг… поворот… Гран плие, пируэт, фуэте… повтор… Танец. Плавные и изящные движения тела. Прогибы, шпагаты, приседания, прыжки. Возможности человеческого тела безграничны. Танец — это сплетение человеческих желаний и отвергнутых чувств. То, что нельзя сказать словами, можно передать языком движений. Однако тело в отличии от речи врать не умеет. Какими бы ни были речи, насколько бы сильно они не тревожили душу и не строили вокруг нее рассыпающихся иллюзий, тело выдаст истинные намерения человека. Оно не способно обманывать или опьянять сознание. Боль и страх, дрожь в сердце и мурашки по коже. Они выражают самые настоящие человеческие чувства. Вот почему я не люблю много говорить или читать пафосные романы об ограниченных героях, что попадают в гущу событий только лишь по прихоти своей избалованной глупости. В них нет ни капли истины. Жизнь совсем не такова. Конечно, не мне судить, но в отличии от бумажных строк, я жива. И я знаю. Лишь сладостные речи героев, заставляющие маленьких девочек мечтать о несуществующей любви и грубые слова автора, огорчающие юных читательниц. Но вот язык движений — это совсем другое. Нечто, что ни один язык планеты не в состоянии описать, состояние разума, подобно закату пламенного солнца: ты стоишь спиной к прощальным лучам дневного света и тебя облачает пеленой минутная тень, ты становишься невидимым, а смотрящие на закат видят лишь ослепляющее солнце. Так и танец: никто не задается вопросом, кто исполняет его, лишь углубляются в повороты танцовщицы, пытаясь уловить ее взглядом. Она словно невидимка. Невидимка, которой я давно мечтаю стать. Лишь незаметное очертание моего тела. Совсем не умею красиво говорить или раскрывать свои чувства. Я растворяюсь в плавных движениях своего тела, музыка расплывается по моим венам, занимая место крови, что уже давно не помогает моему телу жить. Каждый мой нерв смешивается с ровно выстроенными нотами, что доносятся до меня через пелену моего сознания. Я умею чувствовать ритм, биение сердца, свободу движений. Можно отнять у человека руку или ногу, память, покой, но нельзя отнять желание танцевать. Для этого мне нужна лишь свобода. Она как сцена, по которой я могу кружиться, не боясь чужого глаза. И пока у меня есть этот миг, я могу забыть обо всем, что бушует в моем мире.

***

Ненавижу… Господи, как я ненавижу этот мир! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Он настолько прогнивший и неправильный, что даже я, порой, мечтаю уничтожить его. Как я его ненавижу! Черт! Всю свою жизнь я слепо верил в то, что сила решает все, и до сих пор верю в это. Я всегда думал, что чувствуют люди, последними воспоминаниями которых был лишь мой безразлично-высокомерный взгляд? Я думал об этом, но не думал, как отвечать на него. Все, кто каким-либо образом не угодили мне, впоследствии стали жертвою моего гнева. Кто-то меня проклинал, кто-то умолял пощадить. Эта картина давно уже меня не забавляет. И сейчас, меня это почему-то волнует. Что вообще происходит? Не понимаю. Когда мне удавалось хоть на минуту остаться в одиночестве, я думал, когда же Черт заберет меня. Ему, скорее всего, весело смотреть на мои мучения. Сейчас же я понимаю, сколько еще можно было сделать. Все кругом смотрит на меня сверху, я теряюсь в безграничном пространстве. На меня с высока своего самолюбия алчно смотрит небо. Какая все-таки ирония! Я лежу на мягком снегу в луже алой крови. Красная жидкость постепенно превращается в твердый слой хрусталя. Моя одежда полностью изорвана. Я не чувствую конечностей. Чья это кровь? У меня в груди зияет огромная дыра, ладонь насажена на тонкое грязное лезвие, а нога насквозь прострелена. Лицо усыпано многочисленными царапинами, что скрывают все эмоции на моем замерзшем лице. Значит, моя. Снег идет. Кто бы знал, что снег идет так медленно и неравномерно. Пока он приземлится, можно вспомнить всю свою жизнь. Не хочу вспоминать. Я пытаюсь пошевелить руками, я вижу, как ими шевелю, но не чувствую своих рук. Протягиваю одну к небу, за что-то пытаясь ухватиться, но что я пытаюсь достать? О боже, поскорее бы сдохнуть и не мучится. Или это кара за все содеянное мной. Тогда всем моим врагам следует ликовать и смеяться на моей могиле. …Сегодня, двадцать второго января, погиб лидер организации Аогири от множества неживых ран и потери крови… Может это и к лучшему. За свою жизнь я убил столько людей, что сам заслуживаю смерти. Наверно, они сейчас смотрят и радуются, что я умираю. Ждут, наверно. Как скучно! Господи! Я прожил недолгую жизнь. За это время я никому никогда не помогал, никого не спасал, никого не щадил, никого не любил. За всю свою жизнь меня столько раз предавали, и столько же раз я убивал их. Интересно, будет ли кто-нибудь плакать на моих похоронах? Ну, к моему счастью, я это уже не увижу. Только бы дотянуться до бумаги и написать завещание. Эх, пусть тогда меня похоронят рядом с… Да какое к черту завещание, у меня нет ни бумаги, ни карандаша, ни времени, чтобы все это передать. После меня останутся лишь отголоски моего бестолкового существования. Я ничего не вижу, но этот запах я чувствую прекрасно. Похоже, женский запах. Сладкий, но не приторный, мягкий, нежный, он словно окружил меня со всех сторон. Он практически растворяется в воздухе. Что это? Так пахнет смерть? Даже приятно. Если это действительно так, то я не хочу оживать! Не хочу оживать… — Что происходит, черт возьми?! — я очнулся в больничной комнате главного офиса Аогири. Этот белый потолок постоянно свисает надо мной. Словно крышка стеклянной банки. Я больше не чувствую этого запаха. Где он? Верните мне его! Наверное, если бы я умер, то этот приятный запах остался бы со мной. Об этом могут знать лишь убитые мной крысы. Я поднимаюсь с койки. Моя грудь обмотана белыми бинтами, как и моя нога, а вот рука… Она обмотана широкой розовой лентой, завязанной на нелепый бантик. Настолько нелепый, что вызывает смех. Лента полностью испачкана в крови. Я подношу ее поближе. Это запах! Это он! Тот запах, который я чувствовал перед смертью. Значит это была не смерть. Это была девушка. Как она выглядела, я не знаю. И кто изъявил желание помочь такому, как я? Я не видел ее лица, чтобы узнать это. Но у меня осталась ее лента и ее запах. Я развязываю ее. Рана почти не болит. Внутри ленточка еще сильнее замаралась в крови, но стирать я ее не буду, иначе исчезнет запах. Я снова подношу ее к своему лицу. О этот запах! Кому же ты принадлежишь? — Господин, слава богу вы очнулись. Я очень переживала. Нам удалось вернуть прежние территории под наш контроль, но вы… — Муцуки вместе с врачом и фельдшером с новой упаковкой бинтов ворвалась в комнату так же неожиданно, как и закричала. Похоже, на меня ушел не один маток. Я начинаю вспоминать, как чуть не погиб. Поднимаюсь с постели и чувствую небольшое онемение в груди и треск в своей голове. Господи! — Тише… Голова болит! — я злобно смотрю на нее, закрыв ладонью один глаз. — Простите, — она сразу испугалась. До сих пор не привыкла, когда я смотрю ей в глаза. Даже забавно. Я все время ношу повязку на правый глаз. Поэтому эй не привычно наблюдать его отвратительный блеск. Врач тут же решает пустить бинт в расход: он снимает с меня нелепую тряпку, обрабатывая рану спиртом и мазью, перевязывая руку профессиональным узлом. Туго, но пропало все изящество. Когда фельдшер тянется к ленточке, желая избавиться от мусора, я резко хватаю его только что перемотанной рукой. Больно, но терпимо. — Не трогай подарок того, кто спас мне жизнь, — говорю я, со злобой прожигая его взглядом. — Как я здесь очутился? Кто меня сюда принес? Я начинаю оглядываться. — Простите, господин, но я не понимаю. О чем вы? — похоже она и вправду не понимает. Иначе бы не смотрела на меня так глупо. Это точно не галлюцинации? Но ленточка же есть. — Как я тут оказался? — еще раз задаю вопрос, усиляя интонацию. — После того, как полиция получила приказ зачистить место наших разборок без особого шума, был найдено тело со слабым пульсом, по описанием схожий с вами, кто-то вызвал и полицию, и скорую, но выяснить кто, не удалось. И пока вас не обнаружили Клоуны, мы сразу вас забрали, — было видно, что Муцуки очень переживала. Ее зеленые глаза изредка поглядывают на меня, неловко ускользая прочь. — Боже мой, она не побоялась вытащить нож из руки и перебинтовала его лентой… — Господин, доктор просил вас не напрягаться в ближайшее время, иначе швы разойдутся. — Все равно! — сколько раз я попадал в передряги и сколько раз чуть не лишился жизни. Все это время мне удавалось застрелить их первыми, но этот раз, похоже, стал исключением. Впервые, я был на волосок от гибели, и впервые меня спасла незнакомая девушка. Кто же ты?! Если бы ты только знала, кого спасла, ты бы, наверное, прикончила меня на месте. Тем не менее, спасибо за твою доброту. В мире, в котором я живу и которым правлю, нет места добрым людям. Поэтому, будет очень плохо, если я тебя здесь найду. — Лучше достань мне черную рубашку и мои любимые штаны. И пусть Сайко принесет бумаги о прошедшем столкновении с Клоунами. И еще, я просил Куки собрать совет. — Да господин, я напомню ему, — она словно маленький солдатик. — Через полчаса, в моем кабинете! — Понятно. Что-нибудь еще? — Да, принеси, пожалуйста, кофе. Мой любимый, — я погладил ее по голове, после чего она покраснела. Муцуки выбежала. Наверно, не хотела, чтобы я заметил ее красноту. Какая она наивная. Муцуки — одна из моих верных Капореджиме. Ее характер позволяет использовать ее, однако ее легко прочитать. Но, тем не менее, она не умеет предавать. Это я ценю в людях больше всего. Наверно поэтому я дорожу ею. Но та девушка все никак не выходит у меня из головы. Но вскоре я ее забуду. Печально, наверное, я помню каждую девушку, с которой проводил свое время и с которой оставался на ночь. Цвет волос, цвет глаз, характер, имена, причины, по которым та или иная оказалась со мной в одной пастели. Но даже если я их забуду, будет не так обидно, как забыть ту, которую даже и не знал. Нужно хотя бы ей имя дать. Какое ей пойдет? Может, Куколка?! Куколка. Очень мило звучит. Хотя бы что-то помимо ленточки останется на память. Что-то тебе от меня. В благодарность. — Итак, что мы имеем? За последний год наше влияние распространилось за территории восточной части Японии. Более того, мы вернули контроль над нашими территориями, захваченными Клоунами. Однако им удалось переманить наших партнёров и практически перекрыть нам кислород за границей. Они даже смогли перехватить наших союзников из Колумбии и Китая. Грубо говоря, мы забрали себе внутренний рынок, но потеряли внешний. И что вы скажете по этому поводу, господа?! — я сижу уже не в больничном халате, в своих любимых черных штанах в белую вертикальную полоску. Мой правый глаз закрыт медицинской повязкой. Ноги, как всегда, на столе. Малейшее напряжение отдается жгучей болью в животе. Даже тяжело спустить ноги. Чувствую себя стариком. Честно сказать, отвратительное чувство. В какой-то степени, я разочарован, что меня спасли не они. Ведь если бы та девушка просто прошла бы мимо, я бы умер. На этот раз Муцуки смотрит на меня без каких-либо зазрений. Даже если речь не идет о покушении, все отлично понимают мое состояние. — Что ж, если мои подсчеты верны, то Клоуны теряют 50% своих территорий внутри страны и под их контролем остается буквально несколько районов. Но экспорт продукции, отправляемой за границу, с головой покрывает доходы с потерянных территорий, — подсчеты Куроны никогда не ошибаются. Хотя порой лучше бы она ошиблась. — Однако правительство Японии строго контролирует вывоз продукции, ему придется попотеть, чтобы пройти чистым, — Куки никак не хочет оправдываться из-за случившегося, но и в его словах есть смысл. — Правительство Японии контролируем мы, — резко перебиваю я. — Тогда мы сможем держать его под прицелом, и он это знает. Он не на столько глуп, чтобы так рисковать. — Возможно, поэтому он надеялся убить вас в последний раз, — эти слова заставили меня усмехнуться. Все пытались молчать об этом. Не всем удалось. — Простите, господин. Мы действительно были невнимательны, — я знал, что никто кроме Муцуки не будут извиняться. Все они понимают свою вину, но я буду глупцом, если застрелю сейчас каждого. Некоторые члены клана просто пытаются скрыться от меня, опустив головы. Какая приевшаяся картина. — Вы же не для этого нас позвали, господин. Чтобы обсудить эту промашку?! — сказал Куки, глядя на меня измотанными глазами. — Верно. Как уже ясно, не только эта страна, но другие постепенно падают ниц. Как бы не старался Фурута, убивать меня ему смысла нет. Разделяя обязанности, мы можем спокойно сотрудничать с остальной системой. Однако тешить его своими внезапными ранениями я не собираюсь. У нас еще есть торговые пути с некоторыми странами. Все — от мэрии до детских домов этой страны — принадлежит и финансируется нами. Но тот факт, что есть еще червяки, которые карабкаются возле меня, очень раздражает. — Мы это понимаем, но они всегда будут мешаться, сколько бы мы их не истребляли, — сказал Генши. — Делайте, что хотите, но найдите того ублюдка, из-за которого я сегодня проснулся не в своей кровати. Если людям наглядно не показать, что бывает, когда я зол, они начинают наглеть. Привезите его живым. У меня к нему долгий разговор, — как я и думал, мое слово для них, как команда для робота. Сразу все склоняют голову и беспрекословно подчиняются. Это обычай нашей мафии. Эта традиция еще живет.

***

Есть вещи, смириться с которыми я не могу. Я совсем не смелая и не храбрая, постоять за себя я не могу, и если кто-то начнет меня обижать, я просто буду терпеть. Мне совсем не важно, что со мной будут делать: бить, оскорблять или обижать. Меня это не сильно беспокоит. Я не буду плакать или кричать, молить отпустить меня. Мне не будет больно или обидно. Я просто хочу, чтобы люди были счастливы. Я привыкла жить в таком мире. Я буду счастлива, если люди, окружающие меня, будут улыбаться. Ради этого я готова вынести все, что угодно. Я люблю людей. В душе каждого человека живет человечность. И я верю в это. Есть вещи, смириться с которыми я не могу. Вы можете хоть убить меня, но причинять вред другим я не позволю. Не могу смотреть, как люди страдают. Безразличие. Не могу смотреть на смерть. Ведь переживать будет не мертвый, а его друзья и родные. За что им такое страдание? За то, что любили этого человека? Не могу смотреть, как убивают людей. Это словно паралич души. Я несильная, несмелая, не умею сопереживать или жалеть. Но просто есть вещи, смириться с которыми я не могу. Уже вечер. Так поздно. Но еще достаточно светло. Я возвращаюсь домой с балетной студии. Я всегда прихожу домой поздно. Занятия занимают очень много времени. Но я не жалуюсь, ведь мне нравиться заниматься тем, чем я занимаюсь. Каждый день. После школы я бегу на занятия в танцевальную школу. Обычное образование мне не к чему, поэтому я часто пропускаю уроки и сбегаю на танцы. Учителя уже не жалуются, они понимают, что мои успехи в этой области гораздо выше, чем в учебе. И я далеко не любимица хореографа, скажу больше, ругает она в основном меня. Порой, мне кажется, что она меня недолюбливает. Однако я далеко не самая худшая танцовщица. Но танцевать я люблю больше всего. И даже наш хореограф не отобьет это желание. Сегодня у меня был непростой день. На танцы я опоздала. Хоть я всегда приходила пораньше и оставалась еще на пару часов подтянуть растяжку, это не спасло меня от страшного гнева мадам. Более того — мои пуанты. На одной туфельке не было ленты, и она спадала. Совсем забыла. Мадам отправила меня в раздевалку решить этот вопрос. Выбор был не сложный: либо танцевать без туфель, либо приклеить ее к ноге. Однако ни тот, ни другой меня не устраивал. Мне было очень печально. В итоге, я оторвала подол своей юбки и использовала его вместо ленты. Хоть черный очень хорошо виднелся на фоне розовых пуант, мне было все равно. Мадам не стала ругать, но заставила остаться после занятий. Я не первый раз остаюсь после занятий, но находиться один на один с нашей мадам морально тяжело. Она обладает неким природной аристократичностью. Ее нос всегда поднят, взгляд настолько острый, что им можно пронзать небеса, ее скулы, что выступали из-за старческих морщин всегда ярко вымазаны пудрой. Хотя нас всегда ругала, если кто-нибудь приходил на занятие хотя бы с бледной помадой на губах. Ее консервативные взгляды не позволяют нам выделяться, она всегда вступается за натуральную красоту и легкое дыхание. У меня на этой почве никогда не возникало конфликтов с ней. Мне не нравилось, когда густой гель свисал на ресницах и не позволял поднять веки. Косметику нам всегда наносили гримёры перед выступлением. Вот тут вот мадам позволяет разгуляться и ругает, если лицо не достаточно выбелено или ресницы недостаточно остры и длинны. Мадам вцепилась в меня упрекающим взглядом. Я боюсь шелохнуться. — Послушайте меня, мисс Киришима, в отличии от этих безнравственных распутных девиц только у вас я заменила девственную легкость и прозрачную невинность. И мне это в вас нравится, в технике и очаровании вам равных нет, но если в вас отсутствует темперамент и воля к жестокому противостоянию, я не смогу больше тебя защищать. Ты талантлива, юна и пластична. Твое тело было создано для балета. Поэтому, прошу, никогда не теряй свое легкое дыхание. Все это время я стояла заворожённой. Ее слова настолько впечатлили меня, что я не знала, что и сказать. Они звучали как укор или наставление, благодарить — слишком глупо, принять — слишком просто. Уже пришла. Быстро сегодня. Дома меня ждут мамочка и папочка. Интересно, как они? Как день провели? Как и каждый день, мама бросается мне на шею и обнимает. С каждым днем она все сильнее беспокоится за меня. Мне приятно видеть ее веселую и жизнерадостную. Не хочу видеть то, что когда-то поклялась больше не видеть. Когда мне грустно, мама могла часами рассказывать мне, как ужасно живется другим. Возможно, из-за этого я стала такой. Слезы были обыденной роскошью для меня. Это было давно, когда еще еле могла говорить. Однако сейчас я редко показываю ей свои слезы. Я не хочу, чтобы она переживала за меня. Я забиваюсь первый узкий угол, который нахожу и начинаю тихо внушать себе, что мои проблемы не самые ужасные. Вряд ли кто-нибудь меня правильно поймет, если узнает. Но мне все равно на их мнение. Я успокаиваюсь и перестаю рыдать. Я знаю, что все хотят увидеть мои слезы. Они будут подходить ко мне и жалеть, но в душе им будет весело. Папа сказал мне: «Чтобы ни случилось, никому не показывай своих слез!» Я запомнила его слова. Они довольно просты и не изящны, но почему-то они запали мне в душу. Однако я предпочту плакать самой, чем видеть слезы других. Ведь я верю, что все люди в глубине своей души остаются людьми. И каждый заслуживает прощения. И если ценой их покаяния станет моя жизнь, я безусловно подарю им такой момент. После тяжелой ночи я просыпаюсь почему-то в хорошем настроении. Мамочка уже давно проснулась и приготовила завтрак. Какая же она наивная! Однако это светлая черта ее характера. Она всегда будит меня по утрам, готовит завтрак и гладит белье. Папа уходит на работу, когда я еще сплю, поэтому мы редко видимся по утрам, но я знаю, что перед тем, как уйти, он всегда целует меня в лоб. Конечно, ведь я всегда просыпаюсь поздно и опаздываю в школу. Хотя учителя уже привыкли к моим опозданиям и перестали обращать на это внимание. Ну почти все. Беру вещи и бегу в школу. «Удачного дня!» — кричит мне мамочка, и я улыбаюсь в ответ. Дорога до школы не длинная. Я подхожу к воротам и останавливаюсь. Не знаю почему, но мне не хочется идти туда. Может из-за отношения учителей или настроения, но повернула в совершенно другом направлении. Скорее всего учителя даже не спросят: «Где Киришима-сан?» Я привыкла к такому. Я побежала в балетную студию. Пока никого нет, я смогу спокойно потанцевать. … пока еще могу танцевать…

***

Я стою возле огромного окна, вид из которого напоминает средневековую суету. И эту картину я вижу каждый день. Каждый божий день. Я использую кого хочу, когда хочу и в любых целях, в каких захочу. Жизнь людей в моих руках. И пока я получаю то, что мне нужно, я их не сожму. Но если люди начнут капризничать, то численность людей на Земле может резко сократится. И это вся моя жизнь. Я так живу, сколько себя помню. Так меня учили жить. Мой сенсей. И меня устраивает то, как я живу. Ведь вскоре я поставлю на колени весь мир. Но все же, я не могу забыть о моей Куколке. Где она? Кто она? Почему в моих руках есть полмира, но нет ее? Не кажется ли вам, что это немного неправильно. — Куки, иди сюда, — зову я своего Консильери. Куки Урие — мои глаза и уши, мои руки и мои ноги. Мой верный подчиненный. Как бы надо мной не издевалась судьба, он отлично подменял меня. Ждать он меня не заставил. — Что такое? — спросил он, зайдя в кабинет. — Я выезжаю, все готово? — спрашиваю я. Хотя я знаю, что он мне ответит. — Если тебя интересует данная информация, мог бы позвать Муцуки! Она и занимается этими вопросами, — как ожидаемо. Он всегда говорит мне так. — Всегда ты так. — За шесть лет можно было уже запомнить, — эта черта его характера мне и нравится. — У меня есть к тебе дело. Нужно найти кое-кого, — это дело я поручаю ему не в первый раз, — только в этот раз живьем. — И кого же?