Империя ангелов

Никогда не думал, что месть является составляющей моего характера. Еще года три назад мне было бы все равно. Еще неделю назад, истекая кровью, я бы даже не подумал о виновнике моей скоропостижной кончине. Вот только время течет незаметно. Я сменил столько масок, что, порой, просыпаясь, я не знаю какая из них на моем лице. Моя Куколка, ты совершила ошибку, ты выпустила чудовище из клетки. И расплачиваешься за это не только ты. Это был последний шанс прекратить кровопролитие и положить начало мирному времени. Я и сам этого хотел. Но теперь я хочу сдирать кожу с костей. До такой степени, пока в горле не застрянет крик. Это моя мания. Она действует как наркотик: от ощущения человеческих криков кровь начинает кипеть. Вот мой героин. И именно он заставляет чувствовать себя живым. Такизава долго возится, но игра стоит свеч. В моем мире все решают деньги либо информация, порой и то и другое. Всегда можно найти крысу и заставить ее говорить. Крысы есть везде, даже у Клоунов, даже у меня. Только в этот раз ее искать не пришлось. Самое страшное, когда умный человек делает глупые вещи. Тогда все начинают думать, что он сошел с ума. Только вот гораздо опаснее становится, когда эти глупые вещи выходят далеко не ошибками и не просчетами. Нимура — гад. Вместо того, чтобы молча отпраздновать свою мини- победу, он устроил праздник, после которого миру предстал герой, «убивший Одноглазого Короля». Такая честь — получить награду и признание от этого Клоуна — редкое явление. Нимура хвастался этим ублюдком, словно недавно приобретённой первой бумажной работой Вальтера Скотта в оригинале или новым оружием, которое бы наводило страх на нас. Этот идиот хоть и кажется таковым, на самом деле прочитывает каждую мелочь и деталь. Глупо было бы спустить это с рук. Он бы не убил меня. Не сейчас. И если бы его пешка и убила бы меня, Фурута бы обязательно сделал ее главным гостем его комнаты пыток. Когда кто-то важный умирает, на его место обязательно приходит другой, и кто знает, смогут ли другие лидеры сотрудничать с ним. Нимура буквально подарил мне жертву для моего голодного эго. Вот только цена этого подарка далеко не подарочная. Но оставить все как есть я не могу. И он бы не смог. — Было время, когда человеческую жизнь можно было купить за тюльпаны. Люди теряли и приобретали целые состояния, торгуя еще не распустившимися бутонами тюльпанов. Не знаю, почему, но, похоже, люди находили в них нечто особенное. За однотонные белые люди отдавали свои поместья, дворцы и протянувшиеся гектары садов. За белые в ярко-бордовую полоску можно было продать единственного ребенка, с условием, что на его лице нет ни одного изъяна. Но за цветные люди продавали свои жизни и души. Пусть известные графы и герцоги знали достоинства этих цветов, остальные же считали эпидемией моды быть вовлеченным в этот бессмысленный круговорот. Ты не находишь необычное сходство? — спрашиваю я у человека, чье сознание почти испарилось. В луже бордовой крови, он валяется изнеможённый, избитый. Левая рука раздроблена на мелкие кусочки, а правый глаз лежит не подоплёку от прежнего местонахождения. Именно он обвиняется в попытке убить меня. Мой новый подарок. — Ты ничем не отличаешься от этого морального урода! — говорит он, улыбаясь от безнадеги. Изо рта течет кровь, словно так и должно быть. Еще вчера он считал себя чуть ли не лучшим другом Фуруты. И что же изменилось? — Не сравнивай меня с ним. — Ты боишься признаться, что такой же меркантильный и бесполезный, ваши игры целиком и полностью не переходят границы вашего самолюбия, — его страх выливается с удушающим смехом из его рта. Как гиена. И как такое бесполезное существо смогло ранить меня и почти убить?! — Ты пойми, мы здесь не в игры играем. То, что ты сделал, лишь способ развлечь этого ублюдка. Рано или поздно либо я бы нашел и убил тебя, либо он бы продал. Разница лишь в деньгах, — победоносная улыбка сошедшего с ума превратилась в кривую ненависти. Я подхожу к нему поближе. Он дергается как на раскаленных углях. Я присаживаюсь на корточки, чтобы взглянуть в его глаза. Глаз. Уж прости, не сдержался, ты слишком сильно меня взбесил. Достаю шприц с прозрачной жидкостью. Даже через пластик чувствуется приторный запах мертвечины. Он смотрит на шприц, словно на пистолет или нож, не представляя, вернее не хотя представлять, что с ним произойдет. Ничуть не жаль. Я вонзаю иглу в щиколотку целой ноги, с удовольствием и усмешкой наблюдая за неожиданными воплями. — Ааааагххг…аааахххааааа… — словно музыка для ушей. Его крики помогают почувствовать себя живым. Это чувство никогда не наскучит. — Знаешь, что это за препарат? Конечно же не знаешь. Это птомаин. Вещества, вызывающие разложение белка и декарбоксилирование его аминокислот. Азотистые продукты распада животных тканей действуют под влиянием различных микроорганизмов. Большая часть их очень ядовита. Таковы продукты разложения гнилого мяса и трупов, — я поднимаюсь на ноги начинаю ходить кругами, продолжая мучить твои последние секунды. Честно говоря, психологическая пытка доставляет такое же удовольствие как физическая. — Например, кадаверин или индол. Проще говоря, ты медленно начинаешь гнить, постепенно разлагаешься. Словно труп, только ты еще испустил свой дух. — Что?! — что ж, его отчаяние вполне меня устраивает. Он достойно расплачивается за свои действия. — Первой стадией разложения белков является их гидролиз микробными протеазами, высвобождаемыми из лизосом в результате аутолиза, смерти клеток. Протеолиз происходит в несколько стадий, — он уже чувствует боль и слабость. Его нога синеет, а единственный целый глаз течет. — В начале белки расщепляются до всё ещё крупных полипептидов, затем образовавшиеся полипептиды расщепляются до олигопептидов, которые в свою очередь расщепляются до дипептидов и свободных аминокислот. Образовавшиеся свободные аминокислоты затем подвергаются ряду превращений, приводящих к выделению характерных для гниения продуктов. Анаэробная инфекция — тяжелая токсическая раневая инфекция, вызванная анаэробной гнилостной микрофлорой, с преимущественным поражением соединительной и мышечной ткани. При анаэробной инфекции ткани, омертвевшие под действием экзотоксинов, образуемых бактериями, колонизируются вторичной гнилостной микрофлорой. Чувствуешь, как бактерии пожирают живые ткани, оставляя гнилые куски мяса. И единственные способ избавиться от боли и не подохнуть — отрезать омертвевшие ткани, — я бросаю ему нож. Он берет его в руки трясущимися пальцами, смотрит, трясётся от страха и боли. А боль невыносима. Я хотел, чтобы он засунул свою гордость куда подальше, чтобы мучился и умолял все исправить. Но садист во мне наслаждается его мучениями. Честно говоря, в момент моей смерти со мной была моя Куколка. Ее запах смягчал мою боль. Ее тёплая рука залечила мои раны. Кто же защитит его? Он судорожно пытается избавиться от своей конечности. Честно говоря, я думал он убьет себя. Но он борется. Жалость. Только вот яд проникает все дальше. Он кричит, рвется, мечется, нервно отрезает свою бедную ногу. Ему, я вижу, ужасно больно, но эта боль не сравнится с болью от гниения. Только вот обычный нож не прорежет кость. Но этого сумасшедшего мазохиста такой аргумент не останавливает. Он продолжает и продолжает истязать свое тело, крича, и плача, и смеясь. Теряет рассудок. Его гнилая кровь запачкала весь пол в комнате. А он все судорожно продолжает себя мучить, мешая кровь со слезами. Похоже этот препарат, в большей степени, действует на разум человека. Мне уже надоел этот концерт. Я достаточно его помучил. Все-таки, если б не он, я бы не встретил свою Куколку. Я должен быть благодарен. Что ж, за это я простреливаю ему голову. — Спасибо, что повеселил меня и что помог встретиться с ней, — хватая его за волосы, говорю я в его опухшее лицо. — Генши, убери это с моих глаз! — Ширазу вошел в комнату. Он ничуть не удивился увиденному. — Прием, это Генши, кто-нибудь помогите спрятать труп. — Твоя жизнь не стоила и стебелька простой ромашки…

***

Кто бы знал. Этот день станет для меня последним. В этот день я потеряю все. И семью, и друзей, и свой привычный мир. Он исчезнет. Если бы я тогда знала, то не проснулась бы с утра и не пошла в балетную студию. Я и осознать не успею, как лишусь свободы и кану в небытие. До этого момента у меня осталось ровно 7 часов. Ночью я не спала. Бессонница. Но утро у меня было отличное. Моя мама не следит за тем, хожу ли я в школу или нет. Она знает, что я с грехом пополам смогу сдать экзамены. Не думаю, что в Парижской балетной академии А в школу ходить я не обязана. Поэтому все свое время провожу в студии. И сегодняшний день — не исключение. Я иду по дороге, ведущей через школу. Мои одноклассники не любят, когда я пропускаю, будто для них это важно. Они завидуют, что я не боюсь о своем будущем так, как они. Но я привыкла к их ненависти. Еще один повод не ходить туда. По дороге я вспомнила кое-что. У меня нет ленты для пуант. Зайдя в магазин, я вижу много красивых ленточек. Красные, бежевые, желтенькие, голубые. Кружевные и атласные. Магазинчик маленький и тесный, но потолки удивляют своей устремленности ввысь. Неудивительно, для таких роскошных тканей необходима темнота и отсутствие влаги, в противном случае ткань выцветет. Таким количеством можно укутать весь город. — Простите, мисс, вы что-то ищите? — я и не заметила консультанта. А она весьма вежлива. Мне так кажется. — Да, я бы хотела купить ленточку нежно-розового цвета. — Я сейчас посмотрю, — она скрылась за ширмой. Да, в ее магазинчике много разных ленточек, пуговичек и других безделушек. Как интересно! — Вот, мисс, нежно-розовый, как вы и хотели. Вам 2 метра или один? — К сожалению, она слишком тонкая, у вас нет другой? — Одну минуту. Есть, вот, — она протягивает мне ленту, которая практически закончилась, — ах, простите… — Нет, ничего, — я не расстроена. — На следующей неделе привезут новые. Думаю среди них найдется нежно-розовые. — Спасибо большое. Что ж, похоже, сегодня купить ленточки не удастся. Ну, ничего. Еще пару дней потанцую так. Мне это не мешает. Скоро состоится отчетный концерт, эх, придется вспоминать все движения заново. Но, тем не менее, это не составит труда. Мое тело помнит каждый шаг и каждый поворот. Пока я размышляла о надвигающихся планах, уже успела добраться до здания студии. Кроме ряда черных машин, больше ничего, вернее никого не было. Я не очень люблю большое скопление народа, поэтому этот факт меня не огорчает. Поднимаюсь по лестнице, она не крутая и в ней не было высоких ступеней. Но и этот факт меня не спасает. Что происходит? Я падаю. Я этого не понимаю. Но приземляюсь я не на холодный кафель пола, а на что-то весьма теплое. Это человек, о боже! Я упала на этого человека. Как?! Его ведь здесь не было! Он недовольно поморщился. Я испугалась. Но не за то, что он будет на меня кричать, впрочем, меня это не пугало, но я боялась, что он мог что-то себе повредить.  — Ой, простите меня. Мне так жаль, — я поднялась на ноги. Нет, это он поднял меня. Как неудобно! Смиренно наклоняю голову. Господи, как неудобно! И только после этого я со страхом смотрю на него. Он не был зол или недоволен, безусловно, этот случай был ему неприятен, но смотрел на меня весьма спокойно. Я смотрю в его высокомерный взгляд. Один глаз был бездонно пуст, настолько, что я могла утонуть в нем. Серый и слегка печальный. Но второй глаз, нет. Он был ярко-алым, словно спелый сок вишни. Прозрачный и живой. Такой необъяснимо пленительный взгляд. Совершенно контрастный и чужой. — Ничего, забудь, — и правда, лучше будет больше не попадаться на его глаза. — Мне ужасно стыдно, еще раз извините! — я убежала, мне очень некомфортно. Его лица я не запомнила, лишь глаза, которые отдавали безнадегой и печалью. Деловые белые штаны и черная рубашка. Ой. Штаны наверно испачкались. Боже, как стыдно!

***

Я стою возле входа в здание, где состоится сегодняшняя сделка. Рассуждать о ней или говорить, насколько она прибыльна, я не хочу. На мне нет привычного пиджака или глазной повязки, поэтому я не чувствую себя тем, кем являюсь на самом деле. Пока есть время, побуду обычным человеком, не причиняющим кому-либо вред. Но вмиг на меня налетает что-то мягкое и легкое. Я падаю, предварительно хватая это легкое в объятия. Что это было? Она что-то бормочет, пытается просить прощения. Я не собираюсь убивать тебя. По крайней мере, не сейчас. У меня нет настроения. После того, как оно скрылось из поля зрения, я устремляю свой взгляд куда-то вдаль, растворяясь в порывах ветра. Но вдруг я вспоминаю тот запах. Перепутать его с чем-либо еще невозможно. В самое поражающее то, что я его чувствую. Чувствую наяву. Он здесь, он рядом. Я оборачиваюсь по сторонам, пытаясь уловить его, но он мгновенно пролетел мимо меня. Он словно играет со мной. То появляется, сбивая меня с толку, то исчезает, заставляя вспоминать о нем и желать снова насладится им. Где же ты, моя Куколка?

***

Бегу не глядя на дорогу, и снова падаю. Словно снегопад, на меня посыпались какие-то белые бумажки. Снова встаю на ноги и, чуть не плача, извиняюсь за случившееся. — Простите пожалуйста! — в этот раз упала только я. Конечно мужчина не пострадал, я рассыпала его бумаги. Его лицо было перепугано, словно он разбил самый дорогой сервиз, что мог когда-либо трогать. Вернее я разбила. Его сервиз. Он второпях собирает все бумаги, словно от них зависит его жизнь. Его глаза бегают по полу, словно маленькие муравьи, руки трясутся, он что, не заметил, как я врезалась в него? — Извините, — все, что проронил этот мужчина. Собрав все бумажки и еще раз торопясь проверив, не оставил ли ничего, он мчится дальше по коридору. Ничего не понимаю! Сегодняшний день очень странный. Но, тем не менее, всегда стоит верить в лучшее. По крайней мере, я всегда так считала. До этого дня. До момента моего конца осталось четыре часа. Раздевалка как всегда пустует, когда я прихожу, даже несмотря на то, что я пришла позже обычного. Бросаю сумку на скамью и иду переодеваться. Мои пуанты, на одной ноге она аккуратно завязаны толстой розовой ленточкой, не мешается и не выделяется, но на второй бросается в глаза черный кусок материи, служащий заменой ленты для туфель. Бальный, ничем не выделяется от кучи разных комнат этого поистине громадного здания. Но пока никого рядом нет, это место принадлежит мне. Нет ни мадам, ни других девчонок, и я могу делать, что хочу. Зеркальные стены, которые, кстати, мы сами моем каждую неделю, ограждены специальными станками, которые служат шестом для растяжки ног. Они сделаны из железа, поэтому к ним очень холодно прикасаться. Однако с самого детства нас учили, что станок — это самый преданный друг, который поможет в растяжке и никогда не предаст. Забавно, да? Но до восьми лет я действительно так считала. Я сажусь на поперечный, и в тот же момент в зал заходят другие девчонки. — Ого, Киришима-сан, как всегда раньше всех, — Йорико, услада моих глаз, моя самая лучшая подруга, вернее, она единственная с кем мне приятно общаться. — Я даже завидую, если мадам узнает, что я редко появляюсь в школе, она бы точно не стала молчать и устроила бы такой скандал! — Танцы — это моя жизнь, ты же знаешь, — я улыбаюсь, ведь Йорико всегда поднимала мне настроение. — Поднимайся, скоро придет мадам, она обещала, что сегодня будет не самое обычное занятие. — Так и знала, — Йорико протягивает мне свою руку, и я, в предвкушении чего-то нового, принимаю ее. Дверь с шумом открывается, и в зал заходит дама в строгом костюме. Ее нос всегда приподнят, из-за чего можно посчитать, что она очень горда и самолюбива, но у всех балерин подобная осанка, поэтому зачастую это не так. Только не в ее случае. И без осанки ее нос хорошо виднелся из-за узкого лба и прилизанных в аккуратный пучок волос. Мадам быстрым шагом подходит к нам, в то время, как мы спешно становимся в одну линию. Она как всегда что-то говорит о предстоящих планах, порой даже запугивает нас, но я ее никогда не слушаю. Сегодня я хотела спросить ее о хореографии, что она мне дала. Я меня возникло много проблем, пока я пыталась повторить движения. Хоть наша мадам порой придирчива, любит покричать и отлично знает себе цену, но педагог она действительно хороший. И я ее действительно уважаю. По крайней мере так было раньше.

***

Мы с Муцуки подходим к кабинету моего временного партнера. Вернее соучастника. Делами моего клана он никогда не занимался и, судя по информации, которую откопала Сайко, он занимается этим впервые. Не люблю сотрудничать с такими людьми, они в конечном итоге либо оказываются предателями, либо погибают от собственной глупости. По мне, что смерть из-за первого, что из-за второго, и то и другое вызывает смех. Муцуки отворяет дверь, за которой находится наша будущая причина смеха. Похоже, что до того, как дверь открылась, он искал какие-то бумаги или рылся в своих вещах. За годы, прожитые как главарь мафии, мой сенсей всегда учил меня, что чем эффектнее ты встретишь партнера, тем сильнее он будет тебя остерегаться и держать ухо в остро, но также он поймет, что с тобой можно сотрудничать. Я вхожу в его затонувший кучей бумаги кабинет. От страха и неожиданности он начинает нервничать, быстро говорить. Его излишняя любезность скорее похоже на подлизывание. Но не заметить его познания я не могу. — Ох, молодой господин, вы неожиданно рано! — он пытался казаться собранным и уверенным. Муцуки злобно посмотрела на него. — Ничего. В конце концов, у нас останется больше времени на кофе, — не привык врать людям в лицо. — Вы правы, да я сейчас предоставлю бумаги, — он буквально с головой нырнул в кучу бумажек. Чувствую, это надолго. Я присаживаюсь на диван, стоящий возле столика и по привычке кладу ноги на стол. — Остановитесь! — прошу я его, не думаю, что это дело можно так легко закончить. — Даже вы должны понимать, что сделка на продажу живых людей требует рассмотрения мелких деталей. Вы ведь не обманываете меня? — Молодой господин, если вы хотите, то можете посмотреть, — он нервно засмеялся. — Пойдемте, я покажу вам, около десяти лет они занимаются здесь, и мы отвечаем за их физическую форму. Тем более продать их не составит труда. Полиция в страхе замнет это дело, а родители будут оповещены о случайное смерти своих детей во время выездного представления. Он ведет нас по коридору. Однако такое огромное количество народа будет вызывающим. Я оставляю своего Консильери и двух Капореджиме заниматься бумажной работой. Остальные идут со мной. Честно сказать, я не зациклен на подобного рода вещах. Я часто вижу девушек, которых продавали в бордель или в личное рабство. Некоторые навещают меня по ночам. Это обычная сделка. Дойдя до огромной расписной двери, я вхожу на некий балкон, откуда наблюдаю за тем, кого собираюсь купить. — Физическое состояние и вправду отличное. Хотите отправить девушек в бордель? — спрашивает меня Муцуки, заранее готовясь к дальнейшим планам. — Пожалуй. На их судьбу мне наплевать. Я все лишь получаю деньги, — я вижу много красивых балерин. Они и не знают, что человек, который долгое время считался директором культурного дома, решит продать их такому человеку как я. Они друг на друга похожи, даже забавно. Их всех покупать — смысла нет, список приобретаемых, думаю, уже составлен. Кто они, и как выглядят, мне все равно. Я убедился в том, что меня не обманули. На этом все. Мой последний взгляд привлекают туфли. Нежно розовые, с толстой лентой. На одной ноге, но на другой черный обрывок ткани. Увидев достаточно, я ухожу. — Молодой господин, — он плетётся за мной, пытаясь уговорить подписать договор. Впрочем, чем быстрее мы закончим, тем быстрее я уйду. — Давайте уже подпишем этот чертов договор. — Перед этим можно я задам тебе вопрос? — роняю на него свой взгляд, от чего он сильно напрягся. — Зачем такому человеку как вы заниматься незаконной торговлей людьми? — он занервничал еще сильнее, он старался смотреть на повязку, но это лишь усугубило его положение. — Думаю, этот вопрос никак не относится на результат сделки, — раздражает. — За всю жизнь я повидал много таких, как ты. Иметь надежных партнеров никогда не помешает. Мне будет легче прикончить тебя и присвоить это место себе. Ты же понимаешь? — он не настолько глуп, чтобы слушать меня до конца. Ошеломленный приближением своей неизбежной смерти, он с криком скрылся за углом. Идти за ним лично нет никакого желания, я направляюсь в его кабинет, где меня ждут мои Капореджиме. — Муцуки, приготовь мне кофе! Я устал! — я кладу руки в карманы и ухожу, пока мой подчиненные заняты делом. — Приведите его к господину немедленно и постарайтесь, чтобы вас не заметили, — сказала Муцуки, убегая делать кофе. Она шикарно умеет его готовить. Надеюсь, все закончится быстро.

***

— Киришима-сан, поведайте нам, что с вашими туфлями. Почему ваша нога обмотана тряпкой? — сколько бы я не молилась, но мадам все же выделила пару минут урока, чтобы отругать меня. Это ужасное чувство: я стою одна посреди огромного зала, на меня с упреком смотрит мадам, ожидая моего ответа, а вокруг за этим наблюдают остальные. Я чувствую на себе взгляд каждого, кто смотрит на меня. Словно тысяча иголок, они впиваются в меня не оставляя живого места. — Простите меня, я не нашла новую, — врать я не стала. К тому же, какой еще можно найти ответ, который бы удовлетворил любопытство мадам. Скажу проще, она просто ждет, когда можно выгнать меня с занятий. — Я думаю, вы просто плохо искали. Раз уж вам не хватило времени на это до занятий, то сейчас я предоставляю вам его. Если не найдете, то обратно можете не приходить! — уж что-что, но порядок она любит больше чем дисциплину. Спорить я не хочу, поэтому просто выхожу из зала, напоследок посмотрев, как остальные разучивают программу. Если бы я только пришла пораньше, то обязательно смогла бы купить ее, и, возможно, не испытала бы этот кошмар. Я иду по коридору в сторону гардероба, раздумывая о том, что сказала мне мадам. Но неожиданно падаю, больно ударяясь копчиком. Я вскрикнула от неожиданности, боясь что-либо повредить. Но когда я поднимаю голову, то замечаю странного человека. Он не был молодым, но и не старым, постоянно что-то бормотал, с него ручьями тек пот, а в глазах застыл ужас. Только сейчас я понимаю, что именно с ним я столкнулась в коридоре, только тогда с ним были какие-то бумажки. — Простите пожалуйста, это моя вина, я просто вас не заметила, — мне казалось, что это я виновна в том, что он находится в таком состоянии, но следующие его слова меняют мое мнение. — Они убьют меня! — он панически повторял эту фразу, даже не слушая меня. Мне стало страшно за него. О чем он? Кто его убьет? Что происходит? Я пытаюсь узнать это у него, но он лишь повторяет: «Они убьют меня!» Я слышу чей-то голос и быстрый приближающийся стук. Честно сказать, я не догадываюсь, что происходит, но этого человека мне действительно жалко. — Вставайте, поднимайтесь же, я уведу вас отсюда, — он, наконец, смотрит на меня, ища в моих глазах поддержку и помощь. Я хватаю его за руку, и мы бежим на чердак. Это довольно старое здание с богатой историей и не менее богатым количеством потайных дверок и комнат. Лучше было бы бежать к выходу, но это обратная сторона, и, скорее всего, мы встретимся с теми, от кого пытается сбежать этот господин. Придется схорониться на время, чтобы незаметно пройти к выходу, который, к сожалению, во дворце один. Мы уже стоим на пороге чердака. Про это место знаю лишь я, так как я много времени провожу здесь. Он спотыкается и плачет от страха. Я оглядываюсь и замечаю, что за ним гонятся некие люди в деловых костюмах. Сейчас я, в полном недоумении, возможно, совершаю главную ошибку своей жизни, но жалеть о том, что я спасла жизнь человеку, я не стану. Мы прячемся на чердаке, этот человек все еще дрожит и не может связать слова в предложения. Но я не понимаю, что должно было случится, из-за чего он так напуган. — Господин! Господин! — зову я его, потягивая за плечи, и, похоже, он меня услышал. — Прошу, умоляю, помогите мне, если я не убегу, то он убьет меня! Не выдавай меня, прошу! — а вот теперь и мне стало страшно. — Кто вас убьет?!