люби меня люби

"ещё один выстрел, и эта война закончится."

просыпаться по утрам — не совсем то, что бы хотел бакуго чуть ли не ежедневно, но приходится. приходится, и это слово душит, плетя своими острыми щупальцами клетку вокруг всей головы. кацуки кажется в последнее время, что ещё немного — дёрнешься и увидишь свои мозги, красиво облепившие парту и класс. наверное, кажется бакуго на уроках, там красное месиво. наверное, кажется бакуго во время обеда, там кровавая каша. наверное, кажется бакуго во время спарринга, там вонючая плоть гниёт с каждым разом всё сильнее. наверное, не кажется бакуго каждое утро, там спит сном убитого тодороки шото. и кацуки молча воет, сгорая в едкий серый пепел. по утрам жить не хочется, хотя шото даже не открывает рот. он лежит рядом, тихо сопит во вторую подушку и ничем не ебёт себе мозги. их ебёт кацуки каждое утро — каждое утро, когда приходится просыпаться — и больше не спит. звенит в третий раз будильник, шото натягивает брюки и, бросив сухое "до вечера", уходит. начинается школьный день — но кацуки все еще пытается не ебать себе мозги, но как-то нет, не получается. "прости", говорит бакуго в пустоту, когда в дверь стучится взволнованный киришима. "я все еще не могу..." у подрывника сплошная инсомния под окровавленными глазами, провонявшая двумордым подушка и гон раз в месяц с желанием трахать всё, что двигается. в принципе, двумордый — и есть всё, что двигается, даже если тот мёртвым пластом лежит. альфа улыбается, когда на глаза тодороки падает челка — омега совсем не против. у бакуго это "совсем не против" затягивается на вторую половину первого года в юэй, на целый второй и на только-только начало третьего — зло, кажется, дремлет и гниёт где-то в канаве на окраине йокогамы, но герою не легче. его личное зло, возможно, тоже сейчас дремлет рядом, совсем под боком, но не гниет, нет — заставляет гнить все остальное, и кацуки почему-то не сопротивляется. звенит будильник в первый раз за это утро, когда приходится просыпаться, но у кацуки всё ещё инсомния под глазами — рядом лежащий шото ворочается, и спина его медленно-медленно копирует едва заметные вдохи-выдохи. у него нет недосыпа, боли где-то в пульсирующей мышце и ёбаного гона. с тодороки проще, намного проще, он ведь такой хороший омега — у него простившая всех и вся мама, вернувшийся тойя и, наконец-то, любящий дом, к которому он спешит вон из общежития. бакуго иногда хочется увидеть рей под слова "это мой альфа", но шото быстрее увидит, что в голове подрывника — каша кровавая или, правда, месиво из мягкой розовой плоти, по которому едва заметный запашок гнили. кацуки гниёт, но об этом знает только тодороки и не спасает его. потому что а оно ему надо? у бакуго руки горячие-горячие, тело жаждет ласки и прикосновений, а шото сейчас такой нежный и сонный, что точно не скажет "нет". объятия находят разморённое тело омеги быстро сквозь ворох одеяла и футболки кац-чана, и бакуго с замиранием сердца думает, что будет дальше. голова гниёт-гниёт, и бакуго кажется, что он чувствует запах — такой вонючий и въедающийся в кожу насовсем. жаль не так, как тодороки. — убери руки, кацуки, — сквозь сонную негу шипит шото и просыпается слишком резко. просыпается, — ему-то не приходится это делать, он просто сам хочет — но руки не убирает, будто бы разрешая. бакуго ощущает себя хорошим мальчиком, таким хорошим-хорошим, что у него в глазах мольба о ласке. ведь хорошие мальчики всегда получают нежность? да? — я не хочу повторять дважды. нет. у кацуки, кажется, ещё что-то в сердце гниёт, — тодороки презрительно выгибает бровь и говорит "оно у тебя что, есть?", но подрывник готов простить ему даже убийство матери — но он отмахивает эту мысль. по утрам только этого не хватает — достаточно и кровавой каши в голове, и запаха спермы с выветрившимся сексом, и тодороки шото с глазами "пошёл нахуй". но это самые красивые глаза, правда. подрывник раздувает ноздри, ощущает спёртый запах, и клыки его невольно проступают. загривок омеги нежен и чист, как пушистые снежные хлопья, и его так и хочется оклеймить красными полумесяцами. бакуго знает — они истинные, поэтому метка не сойдёт ни под какими угрозами. эта метка будет вечно пятном светить в глаза другим альфам. по крайней мере, могла бы светить, если бы метка была. если бы только тодороки шото хотел кому-нибудь принадлежать. шото хороший ученик. он теперь первый по успеваемости, ебёт чужие внутренности (и не свою голову) в кашу на спаррингах, морозит во льдах и сжигает к чёрту одновременно, постоянно стажируется у отца и захлёбывается в руках кацуки. у них уговор — трахаться, когда надо или хочется, и не открывать рот, чтобы сказать "я тебя люблю" или "давай займемся любовью". "пошёл нахуй" и "пошли трахаться" — именно то, что описывает их. блондин ненавидит себя за мысли, что в первый раз в жизни хочет что-то такое же, как и у деку — потому что урарака любит его до гроба; потому что урарака носит кольцо на пальце и каждому говорит, что "после окончания академии, конечно же, ты приглашён"; потому что у урараки метка выделяется под короткими волосами. и бакуго зависть берёт. — пора бы заканчивать с этим дерьмом, — как-то говорит кацуки на перемене в пустом классе, и глаза шото настолько говорят "ебись подальше", что даже не смешно. — ты мой, я твой, двумордый. давай также — поженимся после выпуска, станем сильнейшими героями, родишь де... тодороки обрывает его моментально, не услышав окончание: — иди нахуй, — так и говорит, и кацуки почему-то больно. — хочешь закончить с этим — просто не приходи трахаться, когда прижмёт, окей? договорились? кажется, именно с этого момента кацуки приходится просыпаться и думать о внутренностях головы — там или каша в кровь, или нежно-розовые мозги разлагаются и воняют затхлостью, что прям блевать тянет. на самом деле, подрывник бы многое изменил — урезался бы, например, когда выпала возможность. или примкнул к лиге, когда те его выкрали. или ещё много чего. только бы вычеркнуть "приходится" из своего лексикона и не задумываться о внутренностях. это так заебало в последнее время, если честно, что у альфы даже сил нет. нет сил даже заебаться, боже мой. тодороки встаёт и оставляет шлейф смазки и молчаливой любви, и у кацуки сильнее режутся клыки. он альфа или нет? где расписаться? кому нажаловаться? как заставить тодороки шото его полюбить? — знаешь, — говорит и надевает трусы, — кажется, это, правда, далеко зашло, — говорит и надевает штаны. — нет, мне всё ещё похуй, но секс отличный, — говорит и надевает футболку. — просто ты меня пугаешь, блять, сильно пугаешь. проверился ты бы, что ли, — говорит и обувается. — знаешь, думаю, после выпуска мне лучше вообще свалить из страны. до вечера, — говорит и хлопает дверью. бакуго приходится, будильник звенит во второй раз, но он все ещё хочет, как у урараки с деку. голова гниёт, и хочется увидеть, что внутри — там или подыхающий в красном месиве бакуго, или тодороки с револьвером за спиной в кровавой каше нежно-розовых мозгов, гниющих и мерзких. кажется, воняет любовью.

"стреляй — и эта война закончится для меня."