Путешествие с Чарли в поисках...

В одном из домов, там где кофе и сигарета, Те, кто придут узнать что нас нет — простят нас за это. В этом году такое жаркое лето. Там наверху тихо течет раскаленная крыша… Окна открыты, Мышка спит. Будет гроза — молнии ждут сигнала контрабандиста, На глубине прорвется сквозь сеть твоя Altavista, И ты сыграешь Азбуку Морзе, Симфонию Глюка на клавиатуре. Так что навсегда уходящее солнце замрет В этом жарком июле. Наддверная вывеска со словами «Школа Ксавье», которую минувшим летом в бурьяне мочили дожди и до трещинок сушило солнце, теперь снова заняла подобающее ей место над входом в старинный, фамильный замок-особняк, коридоры коего с раннего утра до позднего вечера переполняли детские и взрослеющие голоса мальчиков и девочек, юношей и девушек. Они, весёлые и оживлённые голоса, звенели и сейчас, доносясь из-за окна кабинета молодого ещё профессора, открытого в залитый расплавленным предзакатным золотом парк. Прохлада, развевавшая тюль, могла считаться таковой лишь условно; летняя жара заставила Чарльза снять его неизменный кардиган и закатать рукава белой сорочки, (и её бы телепат с удовольствием скинул, оставшись в одной футболке, или даже без неё, как беззаботные мальчишки за окном на спортплощадке, если бы не это звание «профессор»). А ещё дневное пекло, и сейчас неохотно отлипающее от толстых кирпичных стен, добавило утомления и так безумно уставшему попечителю и педагогу. Он давно переутомился — это замечали все, кроме него самого, вернее… он и сам знал, почему даже спать перестал по ночам — не только же от боли — но уступать своей слабости, когда так много работы? Ни за что! Именно сейчас, летом, удобнее всего находить юных мутантов и уговаривать их родителей, до начала учебного года, чтобы заботами о сборе документов для поступления потом не трепать нервы ни взрослым, ни детям, которым и так непросто живётся. Чарли машинально помассировал виски, слабо радуясь тому, что сейчас поблизости почти никого нет и голоса в голове можно было почти игнорировать — мысли Хэнка частью состояли из формул и воспринимались чем-то вроде скучного бормотания лектора, на кухне повариха озабоченно высчитывала, хватит ли денег на достойную свадьбу внезапно залетевшей дочери, а подхвативший ангину паренёк в изоляторе неподалёку тосковал о том, что теперь нельзя гулять. А вот не надо было объедаться мороженым, — мягкая улыбка тронула губы Ксавье, когда он, отложив ручку, сцепил пальцы в замок, свободно сложенный на животе, и откинулся на спинку кресла — он отдохнёт буквально пару минут, просто закрыв глаза, вслушиваясь в щебет детей и птиц, нужно развеять лишние думы, перед тем как снова подключиться к Церебро на вечернем сеансе.

***

Не зарастет на сердце рана, Прольется чистыми слезами, Не зарастет на сердце рана — Прольется пламенной смолой. Год... много это или мало? Какой мерой определить внутреннюю, потаенную печаль молчаливых похорон едва воспрянувшей, потянувшейся несмело к чему-то необыкновенному, души? Уже вторая личность погребена под ржавыми обломками, Эрик Леншерр, нет — Магнето. Макс был бесполезен, Эрик — слаб, но Магнето, лидер, собирающий вокруг себя мутантов, готовых сражаться, не допустит ни слабости, ни никчемности. Он практически сроднился с излюбленным жестким и холодным в своей гудящей смертоносной опасности металлом. Только ни одна душа, живая или мертвая, не знает, не ведает, каких трудов стоит мужчине не стащить с головы шлем, чтобы вновь ощутить несмелое подглядывание и копошение в мыслях, когда тиран остается один в окружении своих кошмаров, деля их с покровом глубокой мерзло-равнодушной ночи. И лишь осознание бесполезности останавливает от почти инстинктивного стремления выместить гнев, обиду, разочарование и... вину, разбивая костяшки пальцев об обитую сталью стену. Слишком бессмысленно, слишком эмоционально, слишком человечно. «Прости...» За правду? За несбывшиеся наивные чаяния? За злорадную реальность? А ведь я предупреждал... Как ни крути, а они оба наломали столько дров, что в этом костре можно спалить не одну ведьму. И едва ли сохранилась хоть тень дороги желтого кирпича, ведущей домой. Дом... Это понятие мимолетно коснулось почерневшей, закованной в броню, прячущей под ней кровоточащие раны души. Как дуновение свежего, теплого весеннего ветра, ласково оглаживающего суровые скулы. Мираж. Нельзя было позволить себе... себя... приручить? Это больно. Леншерру и так хватит на три жизни вперед. Поистине душа бессмертна, раз способна из раза в раз, старательно изничтожаемая, продолжать теплиться и сражаться. Будущее... что есть будущее? Отрезок времени, пролегающий после настоящего, который как оказалось, можно изменить. Чарльз не показал, что их ждет, но по его поведению было понятно, что грядущее гораздо страшнее, чем его, Ксавье, отчаяние, настолько ужасное, что старые друзья или добрые враги объединились в последней попытке избежать полноценного падения в небытие. Их вражда, начавшаяся из-за разного мировоззрения, породит катастрофу и сейчас они лишь отодвинули неминуемое, дали самим себе еще несколько лет сражений – единственных возможных встреч. Будущее можно переписать, так почему бы не заняться этим, пока есть силы, пока еще хочется сказать «прости», а не «твой ход был изначально обречен на провал»? Чарльз... Чарли сделал шаг, может, стоит ответить тем же, не обещая, но подтверждая, что не все так безнадежно. А даже если именно настолько беспросветно – они сами прекрасно справляются с ролью факела, мерцающего во тьме. Слова не обязательны, достаточно скользящего касания подушечек пальцев по плечу, взгляда, чуть более долгого, и едва заметной улыбки, таящейся в уголках губ. Кратко и емко проинструктировав заместителя, Эрик решился на то, что сам в трезвом уме посчитал бы безумием, а сейчас определил как необходимость. Телепат все так же беспечен, даже не подумал об охране своего замка, позволяя беспрепятственно зависнуть левитирующему металлокинетику напротив окна: Леншерр не решился прийти через парадную дверь. Да и потратил целых три минуты на взвешивание поступка, который намеревался совершить: проникнуть в кабинет друга-врага под покровом союзницы воров – ночи, чтобы похитить профессора, аки красавицу из башни слоновой кости. Железный засов сдвинулся беззвучно, гостеприимно распахнувшееся окно молчаливо поприветствовало героя криминальных хроник и пугающих репортажей. Бесшумно проскользив упругой походкой хищника к устало заснувшему прямо в кресле мужчине, Магнето застыл изваянием самому себе чуть сбоку, наблюдая знакомые черты Чарльза. Своего друга. Единственного друга. Все еще?

***

Часто ли люди замечают переход от яви ко сну? Вот и Чарльз не заметил, когда уснул, да так крепко, как и на кровати-то своей жёсткой нечасто спал – умаялся за несколько ночей почти бессонных, когда пил таблетки, но всё равно ворочался, глаз до рассвета не смыкая. Да ещё эта жара… разморило измученного трудоголика-профессора, ведь телепат – совершенно не синонимично супермену, и Ксавье, ментально способный властвовать над другими, да и духом крепкий, вопреки, а может, напротив, благодаря своей природной деликатности, телесно богатырём не был. Ни в детстве, ни в юности, ни, тем более, сейчас. За дар приходилось расплачиваться, и порой – весьма дорого. Чарльз Ксавье, в наивной юности написавший монографию с восторженным выводом о том, что мутанты – это передовой отряд эволюции, образец нового венца творенья, который приходит на смену человеку, как кроманьонцы, молниеносно вытеснившие неандертальцев, сейчас, по прошествии лет, накоплении опыта – в том числе и жизненного, и чувственного, иногда думал кое-что совершенно противоположное. Эти выводы оказались не менее логичны, но куда более горьки, настолько, что поведать их кому-то Чарльз не мог – они отнимали уверенность у него самого и… роняли знамя, под которым собралась его малолетняя армия. Чарльз, мягко говоря, был не глуп, и понимал, что всякая идея требует некоторой доли лжи, ибо полная правда слишком неудобна, трудна для объяснения даже самым умным подросткам и может посеять сомнения и неуверенность, что надежда – отчасти самообман, а гордость мутанта порой – всего лишь разновидность самоутешения. Самому профессору оно уже не было нужно. Точнее, оно мало помогало ему, аналогично тому, как обычные лекарства не спасали ни от удушья, ни от боли, ни от голосов в голове. А полная и неприятная правда, как препарат Хэнка, жестоко изменяла его самого изнутри, душевно перестраивала, но… исцеляла ценой утраты самоценности. Иногда он соглашался с Эриком в том, что мораль условна. В минуты отчаяния, в такие ночи, какой могла бы стать эта летняя лунная ночь, Чарльз ясно, до внутреннего оледенения чётко понимал, что природа, та самая мудрая мать-природа, она же Творец, Создатель, Большой Бог – за гранью добра и зла, но никто, прежде всего она сама, не считает её от этого ущербной, неполноценной! Она, природа, не жестока, потому что не знает, что это такое. Да, те, на ком она поэкспериментировала неудачно, считают её таковой. Но это если смотреть с их точки зрения. Он сам был ошибкой природы, образцом, удавшимся лишь отчасти, поэтому такую обиду понимал. И всё-таки понимал и то, что иначе быть не может. Никто не осуждает художника, если он стирает или рвёт не получившийся рисунок, или скульптора, смявшего плохо изваянную глиняную статуэтку. Вот и природа тоже просто возвращает потраченную на неё глину в общий ком, чтобы начать лепить нечто новое. Хотя стёртым эскизам и смятым скульптурам, наверно, тоже обидно за свою не сложившуюся жизнь. Зато когда получается шедевр, мастер получает заслуженные похвалы. Правда, они ему на фиг не нужны… Природа и не милосердна по той же причине – она не знакома с этим понятием. Это творения считают её доброй или злой, в зависимости от своего положения и степени удачности. А Творцу на это глубоко наплевать. Он добивается цели и только. Добивается оптимального результата, невзирая на количество ошибок и их дальнейшую судьбу. Говорить о милосердии Творца смешно. Таков закон созидания, таков механизм всякого художественного процесса, такова эволюция. Но сегодняшняя ночь оказалась счастливым исключением – она не терзала думами усталый мозг и измученную тоской и сомнениями душу, а вот так, безвозмездно, то есть даром подарила просто спокойный сон, такой крепкий, что даже дыхания спящего в кресле человека – всё-таки человека! – не было слышно. Сложенные в замок кисти рук съехали с живота на колени, голова склонилась немного вбок, скатившись по высокой спинке кресла, и начав терять равновесие, Чарльз проснулся, резко, будто его толкнули. Первым, что он увидел, сфокусировав взгляд, стали складки тяжелого плаща почти прямо перед его носом. Голубые глаза изумлённо открылись на всю ширь, взгляд поднялся к лицу друга. – Эрик?.. – прозвучало тихо и как-то беспомощно-недоверчиво.

***

Мужчина, не раз мелькавший на телеэкранах, одним своим появлением вызывавший панику и приговоренный заочно в ряде стран мира, спокойно стоял перед спящим телепатом, рассматривая его усталое, измученное болью и тяжелыми мыслями лицо. – Чарли, – вполголоса отозвался Магнето и, шагнув вперед, опустился перед ним на колени, чтобы другу не приходилось задирать голову в беседе. Руки, облаченные в тонкие перчатки, несмело легли на нечувствительные колени, то ли проверяя, действительно ли их тепло останется незамеченным, то ли в надежде удержать Ксавье, если тот попытается уйти... уехать. – Это неправильно, – заговорил снова почти шепотом, блеснув остро-стальными глазами, – мы не можем быть врагами, Чарли, потому что ты мой друг. Что бы ни случилось, ты все равно мой друг. И никакие обстоятельства этого не изменят. Не забывай об этом, Чарльз Френсис Ксавье. Собственная суровая тихая речь слишком уж напоминала прощание, словно Леншерр решил идти в последний бой и перед самоубийственным сражением явился рассчитаться с долгами своей совести. – Поэтому я собираюсь тебя похитить, – добавил невозмутимо, разряжая обстановку и весьма прямолинейно объявляя о планах на эту ночь, – нам нужно поговорить. Как раньше, за игрой в шахматы, за стаканом коньяка, без давления статусов всеобщей надежды и врага человечества.

***

Однако видение не рассеивалось в лунном свете, не исчезало черной тенью во тьме ночной, и через пару секунд и шагов того, кого общество столь охотно и нетерпеливо записало в злодеи, Чарльз уверился, что собственным глазам стоит верить – Эрик Ланшерр действительно здесь, в этой комнате. Напугало ли телепата сие печальное, по мнению многих, обстоятельство? Еще чего! Примерный мутант профессор Ксавье был мудрее и многограннее приклеенной к нему бирочки с плюсиком, и знал о Магнето много такого, во что правоверные обыватели предпочитали не вникать, чтобы не рушить красивую, а главное стройную картинку собственного отношения к миру, взятую взаймы у телевидения, газет и мнения соседей – таких же недалёких простаков. Именно потому, в отличие от любого другого члена общества, Чарли не завопил (даже мысленно) ни «Караул!», ни «Ату его!», не дал деру на своих кресельных колёсиках, но напротив, заулыбался радостно присевшему перед ним на колени, как ребенок, получивший долгожданный подарок на Рождество, и накрыл руки металлокинетика на своих коленях ладонями, ими и ощущая силу и тепло давнего товарища… больше, чем товарища. И разве помеха тому перчатки? Да нет, конечно! Голубые глаза искрились радостью – сейчас эти двое были равноправны в восприятии друг друга, телепат полностью эмоционально открылся перед тем, кто мыслей и чувств считывать не мог; им нечего было таить друг от друга. Это неправильно – таиться и делать вид… сейчас. Мысль эту произнес вслух и Ланшерр. – Но Эрик, я не собираюсь отказываться от нашей дружбы, – мягко сказал Ксавье, его чистый взгляд на мгновение погрустнел: – Или ты думаешь, что я не способен учиться на своих ошибках и умнеть? Поверь, я… дорого заплатил за то заблуждение, когда думал, что ты оставил меня навсегда. Он погрустнел еще сильнее и опустил ресницы: Эрик имел право говорить сурово. Не так жестко, конечно, как тогда, на борту самолета, летевшего в Париж, но… Ксавье вздохнул – даже если его простил Ланшерр, самому себя простить будет сложно. Однако тут же телепат вскинул взгляд – не просто удивлённый, а непонимающий: – Похитить?.. О чём ты? В каком смысле «похитить»? Куда? Почему нам не поговорить здесь? Сплошные вопросы, да. Но ни в тоне, ни во взгляде молодого профессора не было страха. Разве что любопытство… пожалуй, радостное любопытство. Происходящее опять казалось сном, и сном интересным, из тех, от которых сладко сосет под ложечкой.