Где бы ты ни был

Жатва начиналась только в два часа дня, поэтому Эрен, Армин и Микаса проводили полдень под деревом, что на холме. В основном между ними было тихо, не считая вялых споров ни о чём, которые заводили Эрен и Армин, посотрясать воздух ради. Микаса сегодня чувствовала себя особенно отчуждённой. Она разве что отпустила одну или две шутки, от чего Эрен возмущённо терял последние слова, а Армин, как всегда, мягко и широко улыбался. Микаса притворилась, что сама не знает, что на неё нашло — но Эрен никогда не держал долгих обид, и достаточно быстро переключался на разговор с Армином. Они говорили обо всём, чем хотели бы заняться (как будто у них была для этого свобода), о местах, которые хотели бы посетить (если бы это не было чревато расстрелом за одну только шальную мысль). Эти счастливые моменты, между попытками найти чуть больше съестного на день и ежедневным нервным поглядыванием за плечо, делали жизнь здесь терпимой. Сколько лет они здесь жили, и только подобные вылазки служили им утешением. Но сегодня не о чем было говорить, не над чем смеяться — разве что нервно. Сегодня дистрикт Шиганшину подготовили к торжественным гостям. Эрен и Микаса уже сходили на незаконную охоту, переустановили ловушки и ещё с утра продали добытое чёрному рынку. Больше заниматься или отвлекаться было нечем. Армин удивил их, когда принёс ещё тёплую буханку хлеба из городской пекарни, но даже будучи голодными, они к такой редкости не притронулись. Эрен смотрел, как Армин заворачивает хлеб, чтобы уже после Жатвы выдохнуть с облегчением и по достоинству насладиться подарками сегодняшней судьбы. Эрену не нравилось, что Армин разнервничался из-за потенциально последнего дня, проведённого вместе, и потратил и без того редкие лишние деньги — но с этим он собрался разбираться позже. — Это ваш последний год отбора, — сказал Армин именно то, о чём думали все трое. — И слава богу. Наконец-то можно будет за вас не переживать. Эрен тоже чувствовал долю облегчения за себя и Микасу, но Армину было всего шестнадцать. — Рад за тебя, потому что нам придётся переживать за тебя ещё два года. — Плюс, в этом году наши имена напишут максимальное количество раз, — добавила Микаса, и Эрен при виде поникших плеч Армина очень пожалел, что это прозвучало вслух. Она тоже заметила и прекратила своё нервное отвлечение в виде плетения цветочного венка. Придвинувшись, она бесцеремонно водрузила то, что уже получилось, Армину на голову, и от этого он впервые за сегодня засмеялся. Эрен закатил глаза. — В сравнении с другими, кого записывают ещё и за дополнительные пайки, это фигня. А учитывая, Армин, что мы брали пайки и на тебя с дедом, у тебя ещё меньше шансов оказаться трибутом. По крайней мере, улыбка не исчезла с его лица. — Да, я… головой это понимаю. Но я не волнуюсь за себя. — Значит, кто-то другой должен. Они договорились позже встретиться у холма, и начали расходиться. Армин пошёл в дом своего дедушки, чтобы вымыться. Эрен и Микаса не перебросились даже словом, пока шли домой — и если для Микасы это было ну чуточку странно, то для Эрена разъедающе. Едва зашли на порог, мама Эрена, Карла, принялась потягивать его за ухо и отчитывать за задержку на своих гулянках. Она даже не обратила внимания, когда Эрен буркнул, что уже взрослый — а Микаса, воспользовавшись моментом, первая заняла ванну. Эрен начал убирать будущий хабар на продажу и целебные травы, что Микаса собирала с мамой, и попробовал прикинуться, что сегодняшний день ничем не отличается от остальных. Фасад, впрочем, даже трёх минут не продержался. — Сегодня будет лучший вечер в нашей жизни! Нужно будет отметить… Он раздражённо перебил: — Мы с Армином уже об этом говорили. — И что теперь, мне нельзя сказать? Я же твоя мама, — ласково сказала Карла. Он чувствовал, что она улыбается — но заметив его настроение, она решила просто потрепать его по волосам, а он, как уже заведено, притворился, будто его это бесит. Было бы ещё лучше, если бы не ощущение, что в желудок кирпичей набросали. Обычно с ним такого не бывало — так откуда эти внезапные предчувствия? Давай, возьми себя в руки, переживи сегодняшний день. Ничего не случится. Никогда не случалось — и сегодня не произойдёт. Но ему ли не знать, что так не бывает. Отец, что пропал много лет назад, был самым ярким тому подтверждением — не загадывай, ведь произойти может всё, что угодно. В тот день у него тоже было подобное предчувствие. Если Карла и заметила его тревогу (она всегда была, на удивление, до раздражительного проницательной), то ничего не сказала. Наверное, не хотела грузить сверху. Как обычно, она лучилась добродушием — но только до того момента, когда им пришлось разделиться на площади. Тогда на её лице залегла тень, и Эрен увидел страх, который она тщательно пыталась скрыть с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. На площади, обычно служащем городским рынком, не было ни единого прилавка. Расставленные съёмочные группы с нетерпением снимали, как молодые люди проходили регистрацию и собирались в группы по возрастам. Многие младшие дети плакали. Они всегда плачут — и камеры никогда этого не упускали. Он заметил за периметром маму, которая как раз нашла дедушку Армина и взялась с ним за руки. Почувствовав прикосновение к собственному запястью, он обернулся — Микаса смотрела на него с привычной озабоченностью. Даже она заметила, что в этом году он странно притих и ни на кого не выступал. Часы пробили второй час дня, и всё внимание переключилось на кое-как собранную перед Дворцом правосудия сцену и собравшихся там людей — мэра, женщину-сопроводительницу трибутов (приехала из Нью-Марли) и единственного живого, вусмерть уставшего победителя прошлых игр из их дистрикта. Мэр прочёл древнюю лекцию о том, как сотни лет назад великий народ Марли вторгся на остров Парадиз и поставил Элдию на колени. Разумеется, потому что это предки-элдийцы были такими дикими варварами, а не из-за ресурсов самого острова. Эрен в основном не слушал все эти истории бунтов в дистриктах, которые закончились жёстким подавлением, а один дистрикт и вовсе уничтожили — бла-бла, и были созданы Голодные Игры, как ежегодное напоминание о том, что ждёт смельчаков, что посмеют бросить вызов режиму Марли. Один парень и одна девушка — трибуты от дистрикта. Смертельный бой на специальной арене. Последний выживший получит статус почётного гражданина Марли и будет обеспечен до конца дней. «Да чем бы ни тешились», подумал Эрен, обращая внимание на явно нетрезвого Ханнеса на сцене. Последний победитель уже с утра успел залить свои воспоминания обо всём, что видел и делал на арене. Ему даже не с кем было делить свои богатства — никто рядом с ним не выдерживал. Жена давно от него ушла. Жители, когда прошли годы и чудо его победы выветрилось из памяти, уже относились к нему с прохладой. — Счастливых Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами! — объявила сопроводительница, приставленная к Шиганшине. Начиналась жеребьёвка, и элегантная рука опустилась в стеклянную чашу с полосками бумаги. — Дамы вперёд. Эрен смутно осознавал хватку Микасы на запястье. Наверное, она так успокаивалась. Что ж, что случилось дальше, было одновременно смешно и страшно. — Микаса Аккерман! — объявила женщина. Рука, которой она его сжимала, расслабилась и безвольно повисла у бедра. Шок и отрицание были недолгими — фактически, они выветрились, когда она взглянула в его глаза своими, чёрными и перепуганными. Её быстро разыскал конвой, чтобы проводить до сцены. Её уходящее тепло оставляло леденящий холод на его коже. Кто-то положил руку ему на грудь, удерживая на месте. Кто-то буркнул, чтобы он не устраивал сцен. Эрен даже не заметил, что начал куда-то двигаться. На прохладном ветру развевалась её длинная юбка. Широко распахнутыми глазами она выискивала — Армина, Карлу, его самого. Эрен забыл, как дышать. Он обязательно устроит сегодня сцену — просто не знал ещё, что делать. Это же было невозможно. Она уходила, наверное, навсегда — и Эрен думал, что он не проживёт без неё, что они всегда были вместе. В такие моменты время должно бы замедлиться, но так несправедливо, что оно по ощущению неслось как угорелое только вперёд. Никто не пошёл добровольцем вместо неё. Так, стоп. Стоп. Значит, добровольцем буду я. Я пойду с ней. Это всё, что нужно было сделать. Ему нужно было подождать, пока не прозвучит следующее имя. Ха, идея же! Он гений. Посмотрел бы он, как Армин придумал бы что-то настолько же смекалистое. Он не сможет спасти себя с Микасой, как и она не могла. Но она всегда была сильнее его. И если он… Что ж, она сама прибьёт его за эту попытку самоубийства, но он принял решение ещё до того, как она поднялась на сцену, и зубы уже болели от скрежета. Он заставил себя размеренно дышать, потому что зрение начало покрываться пятнами. Когда зачитали имя следующего трибута, Эрен набрал воздуха, чтобы крикнуть «я доброволец», но потом до него дошло. «Какая, нахер, удача», думал он, чувствуя, что крыша начинает ехать. Вся, чёрт побери, удача на их стороне. Он сдержался, чтобы не расхохотаться в голос, но судя по ошарашенным взглядам и сочувственным выражениям у людей вокруг, у его знакомых, у него не получилось. Толпа подростков расступилась перед Армином, который уже начал бледнеть и зеленеть, и Эрен вышел вперёд, сообщая именно то, что и намеревался изначально. Армин начал плакать ещё до того, как посмотрел на него — конечно же, он узнал голос, и кому ещё хватит безрассудства? Марлийская охрана начала оттеснять его ещё раньше, чем он увидел кусок толпы, из которой Эрен выходил на сцену, и так было даже лучше. Сейчас не было времени на споры, а потом им дадут несколько минут на попрощаться. — Эрен! ЭРЕН! — Не надо! Мольбу Армина перекрыл затерянный в толпе вопль, до боли похожий на Карлу. Его мысли как-то не успели дойти до неё, и глаза начало предательски жечь. И без этого, либо Армин пошёл бы, либо он — и Армина отдавать он не собирался. Мама ведь поймёт. Эрен не смог бы позволить себе потерять Микасу или Армина, и тем более их обоих. Это было так же верно, как и факт, что её сердце разрывалось напополам при виде сына, который пошёл на сцену прямо к Микасе. Она наверняка думала, что это смертный приговор им обоим, а их жестокая кончина станет частью шоу. Конечности ощущались мешками с мукой, но к счастью, Эрен даже не споткнулся. Если начистоту, то у Микасы были какие-то шансы победить и вернуться даже без его помощи. Но Армин не сможет. Микаса будет на него отвлекаться. Им вдвоём там было не выжить. И он в любом случае собрался идти добровольцем, потому что лучше так, чем надеяться на судьбу. Я не самоубийца. Я не собираюсь умирать. Я не хочу умирать, просто хочу, чтобы она выжила. Я хочу, чтобы они оба жили. Он собирался повторять себе эту мысль до талого, и плевать, что в Играх победитель всего один. Об этом он будет волноваться когда-нибудь потом. — Эрен… как тебя? — спросила сопровождающая, явно удивлённая, что это первый доброволец в Шиганшине с тех пор, как… дистрикт вообще существовал, наверное. Лично Эрен за всю жизнь ни одного не помнил. Она выглядела немного раздражённой, что он сдвинул внимание с Армина на себя. Тот выглядел куда драматичнее. Выигрышнее для сюжета. Он только через минуту понял, что от него хотят полного имени. — Эрен Йегер, — сказал он как-то странно даже для собственных ушей. Будто другой человек за него ответил. — Славно! Итак, ребята, давайте поаплодируем нашему добровольцу! Никто даже руку не поднял. Даже Ханнес отрезвел достаточно, чтобы состроить скорбное лицо — хотя с Эреном они не пересекались уже лет десять, примерно с тех пор, как отец пропал без вести. Эрен понял, что пока поднимался, он даже не глянул на Микасу. Он надеялся, что она будет сейчас злиться, ей же будет проще, но всё было хуже. Она была будто выпотрошена. Её пальцы потянулись к нему, неуверенно обхватили, и первым его инстинктом было вырваться, возмутиться её желанием подержаться за ручку, как с ребёнком, рявкнуть, что она принижает их перед будущими врагами. Она сама выглядела полной развалиной — её слезящиеся глаза умоляли его, зубы закусили нижнюю губу. Рука, которую она протянула, дрожала. Она сейчас выглядела как самая лёгкая мишень, а не грозный противник, которого он в ней знал. Он не двигал рукой, и даже видом не показал — но был счастлив, что пошёл сюда. Одни его пальцы сжались, и они держались вспотевшими ладошками, пока Эрен твёрдо смотрел в сторону, где, как он знал, стояли камеры. Напитавшись яростью, которую он не чувствовал годами, вкусив металла на кончике языка, он постарался своим взглядом выразить настолько серьёзное устрашение, чтобы никто и внимания не обратил на самую очевидную привязанность, которая сегодня решила его судьбу.