Танец Хаоса. Иллюзии

Вокруг нее было однообразно светло, хоть сколько она ни оглядывалась, а источник света определить так и не смогла. Восприятие было иным – предметы вокруг расплывались, странно изменялись, стоило лишь отвести от них взгляд, и вновь становились прочными и твердыми, когда она смотрела на них. Только чуть-чуть иными. И себя она воспринимала иначе – тонкой, какой-то совершенно простой, будто состоящей из всего одного цвета и легкой, словно невесомый шелковый платок, больше похожий на прозрачную паутинку под солнечным светом. Иным было и ощущение опасности – острым, со всех сторон сжимающим тело снаружи, а не внутри, будто чьи-то холодные костлявые пальцы с длинными хищно загнутыми когтями. Данка чувствовала его вокруг себя, везде, накатывающим со всех сторон, подступившим к ней вплотную и дышащим ледяным дыханием прямо в затылок, отчего волосы на голове шевелились. Но при этом было и другое – совершенно четкое ощущение себя чистой и пронзительной нотой, одним мазком света в этой непроглядной тьме, одной единственной, пусть хрупкой, но удивительно гибкой нитью, которую просто невозможно порвать, если она сама того не пожелает. Она знала – с ней ничего не случится, пока она не позволит этому случиться. Знал это и Он. Свет струился отовсюду и ниоткуда одновременно, рассеянный и серый. В нем Данка видела очертания колонн – длинных и ровных, поднимающихся в точно такое же серо-белое небо. Каждая колонна была выше предыдущей, и по ним спиралью вверх изгибался резной портик, изукрашенный лаконичной, но при этом удивительно изящной резьбой в виде завитушек и геометрических узоров, перетекающих друг в друга. Совершенство в каждой детали, законченное, сухое, доведенное до своего конечного вида совершенство. - Тебе нет нужды бояться меня. Обернись. Он говорил с ленцой, совершенно спокойно, без тени какой-либо эмоции. Раньше Данке казалось, что она уже видела полное отсутствие эмоций – на лице Авьен, когда та была под контролем у Черной Жрицы, на лицах эльфов, которым дела не было ни до чего, кроме самих себя. Но все они, тем не менее, имели возможность испытывать эмоции, и эти эмоции прорастали сквозь их маски ледяного спокойствия сорной травой, которая дополняла картину, делая их образ законченным и завершенным. У Него не было эмоций. Вообще. Он состоял из одного только разума, совершенно логичного, совершенно законченного, доведенного до предела своего развития. Разума, которому чужды были любые проявления чувств, впечатлений, образов. В этом мире более тонкого и более объемного восприятия она чувствовала Его особенно сухим и жестким, точно таким же, как сам мир твердых форм ощущался, стоило лишь войти в него после перехода за Гранью, после пробуждения ото сна или транса. Он был чем-то закостенелым, совершенно равнодушным и совершенным в своем знании. И очень, очень опасным. - Обернись и посмотри на меня. Это был не приказ и не просьба, но что-то иное. Это было заявление, совершенно четкое, совершенно законченное и оттого по-настоящему пугающее. Словно одним своим словом Он мог создавать законченные вещи, словно само Его произнесенное слово ровнялось реализации этой вещи в реальном мире. Я не должна бояться. Я должна знать: Он мне ничего не сделает до тех пор, пока я не позволю Ему что-либо сделать. Она не знала, откуда знает это, но знание уже было в ней в тот момент, когда она вспоминала о нем. Она сама была знанием, этим прозрачным и твердым сгустком света, удивительно простым – словно одна единственная нить, по которой льется из конца в конец время ее существа. И она должна была верить в эту нить, в то, ради чего она была создана, в то, чем в итоге она должна была стать. В те руки, что эту нить сплели. Стало увереннее. Страх никуда не делся, он так и продолжал покалывать всю ее снаружи, окружая ее существо и сдавливая его, заставляя быть напряженной до максимального предела. Именно снаружи, хоть обычно она привыкла переживать страх внутри себя, а теперь было по-другому. Но зато она ощутила себя более цельной и более прямой. Осознание того, что шутки кончились, придало сил и веры. Данка всей собой, каждым клочком своего существа осознавала – если она не справится сейчас, второго шанса у нее не будет. Пришло время дать бой, и от исхода этого сражения зависела не только ее жизнь. Зависело все. Она медленно обернулась, не торопясь, хоть здесь и не было места, куда можно было бы обернуться. Пространство казалось странным, нагроможденным на самое себя. Все здесь, казалось, существовало силой воли смотрящего – объекты материализовывались и растворялись в зависимости от желания того, кто имел власть. А сейчас власть здесь имел Он. Он… сидел. Во всяком случае, находился в расслабленной позе, которая всем своим видом демонстрировала абсолютное спокойствие и довлеющую надо всем власть. Он правил здесь, и этот мир принадлежал ему, и это было естественно – Данка чувствовала это всей собой. Выходит, каким-то образом Он умудрился перетащить ее из ее же Грез в свою собственную обитель? И если да, то что нужно было сделать для того, чтобы выбраться отсюда? - Ты уйдешь, когда пожелаешь. Но сначала мы поговорим. И опять это был не приказ, а констатация факта. Он говорил с ней так, будто она тоже находилась в Его власти. Ощущение страха стало острее, и Данка сосредоточилась, если не отгоняя его прочь совсем, то хотя бы держа его на четком расстоянии от самой себя, не позволяя ему завладеть собой. Потому что здесь, странное дело, страх и опасность означали одно и то же, причина и следствие означали одно и то же, и разницы между ними не было. Она просто знала – поддастся лишь единожды, и все, дороги назад не будет, второго шанса не будет. Потому она выпрямилась и взглянула в Его глаза. Он сидел, - теперь она рассмотрела это более точно, - в каком-то подобии кресла, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Он был одет в нечто серое, что оставляло открытым его лицо и руки, более точно Данка не смогла бы сказать. Детали виделись какими-то расплывчатыми, неважными, меняющимися и перетекающими. Постоянным был только Он. Его лица она тоже не видела в деталях, только нечто серое и вытянутое, на тон светлее одежды с отсутствием волос или каких-либо человеческих черт. Зато она видела Его взгляд, и вот это-то было самым ярким и самым сильным из всего, что существовало по эту сторону Грез. Его взгляд был единственным твердым и ощутимым предметом здесь, единственной вещью, у которой были качества. И эта вещь несла в себе смерть. - Кто ты? Она говорила не ртом – здесь не было надобности напрягать горло и произносить слова, Он и без того прекрасно слышал все, о чем она думала. На самом деле Данка вдруг ощутила себя впервые в жизни настолько катастрофически обнаженной. И Он, и она сейчас пребывали в состоянии полного раскрытия собственной сущности, больше не запеленутой в толстые слои плоти, больше не огражденной от всего остального мира тысячами стен, голосов, шепотов, запертых дверей. И Он, и она рассматривали друг друга сейчас именно такими, какими они и являлись на самом деле. И это было очень страшно и очень сильно одновременно. До этого нечто подобное она испытывала только с Вель, когда они глядели друг в друга или видели общие сны. И с какой-то точки зрения общение с Ним именно таким способом несло ей наслаждение – лишенное необходимости объяснять то, что объясняло само себя, лишенное возможности солгать, укрыться, уйти, увернуться. Но именно в силу этого же оно было и столь опасным. - Ты знаешь, кто я. Он не улыбался, потому что не мог улыбаться, и даже ощущение от Него исходило такое же – констатация. Не насмешка, не желание унизить или оскорбить, нет. Только полное осознание собственной мощи и ее ничтожности. Но и она знала сейчас, кто Он такой. Это знание пришло точно так же, как и все остальное здесь – оно просто было такой же естественной частью ее самой, как и эта уверенность, как и ощущение простоты, как и нить ее души. Он был из тех, кто с самого начала пришел, чтобы устанавливать свои законы и порядки. Из тех, кто был задолго до Молодых Богов, кто был одним из первых детей и первых творцов самой ткани бытия, и в таком случае Молодых Богов можно было бы назвать также и его детьми. Он был настолько неизмеримо выше и больше всего привычного ей мира, что напоминал бесконечную горную гряду, поднимающуюся так высоко в небо, что даже ее вершину невозможно было рассмотреть. Он был законом бытия. - Ты – хасатра. Он смотрел на нее, и это было очень опасно. Прежде всего потому, что она не знала, что ей делать с Ним. Как часть бытия, Он был необходим проявлению, Он был так глубоко и гармонично слит с ним, что выдернуть Его из рисунка, уничтожить, сжечь или развеять означало повредить сам рисунок. Но при этом Данка ощущала и дисгармонию, исходящую от Него. Словно слишком самонадеянный и самовлюбленный жестокий ребенок легкомысленных родителей, занятых собственными делами, который достаточно умен, чтобы на виду вести себя прилично. Но стоит только оставить его одного и дать в его руки власть – и все обернется худо. И сейчас Данка ощущала себя в Его руках маленьким птенчиком, которого Он с ленцой рассматривал со всех сторон, раздумывая, чтобы сделать с ним: выломать крылья или отпустить летать дальше? - Я всесилен. Она знала и это. Но знала и то, что Он лжет. Он не был всесилен. Если было бы так, мира в том виде, в котором он существовал все это время, просто не могло бы быть. Да, Он был невероятно силен, и Его воля простиралась над миром, безраздельно властвуя здесь, в царствах очень тонких и разреженных, царствах стоящих гораздо выше уровня Молодых Богов. И несомненно, что эта воля непосредственно влияла на проявление и все, что в нем происходило. Он мог протянуть руку и начать войны, он мог по мановению пальца уничтожить все вокруг, он мог… - Почему же тогда ты этого не делаешь? Почему я стою перед тобой и не сгибаю головы? Она смотрела на Него и чувствовала все происходящее всей собой. Здесь не было тела, а потому все вокруг могло быть познано непосредственно и прямо через самый интимный и простой из контактов – взгляд. И мерилом остроты зрения служила искренность, Данка чувствовала это всей собой. Стоило лишь приглядеться, не допустив страха, не допустив волнения и неуверенности, стоило лишь посмотреть очень-очень пристально, и какие-то вещи становились виднее. Например, тонкий-тонкий, едва видимый, почти неразличимый слой лжи, которой Он оплетал ее. Она походила на липкую паутину, что едва слышно касалась кожи и затягивала, заплетала ее в кокон отчаянья, страха, кокон беспросветной сдачи, в котором Он хотел уговорить ее ответить «да» и опустить руки. Но сейчас она увидела этот кокон, и он потерял свою силу. Взгляд Его неуловимо изменился, став холодным и острым. Ему не нравилось, что Он проиграл этот бой. Это не было ощутимо на уровне эмоций – эмоций здесь не было. Это ощущалось на уровне одной неправильно вставшей частички идеально собранной головоломки, из-за которой стопорилось все дело. Один крохотный шарнир отказывался поворачиваться, и из-за этого вся машина останавливала свой ход. Он смотрел, а она знала теперь – у Него есть пределы, есть лимиты, за которые Его влияние уже не распространяется. Это походило на детскую игру: кто взобрался выше по скале, тот и победил. Вот и выходило, что у Него скала была очень высокой, такой высокой, что даже сильнейшие и храбрейшие из Молодых Богов не дошли бы до середины. Но Она не была одной из Молодых Богов. - Ты вообще никто. Ты просто фигурка на доске для игр. Как и все твои сородичи. Его взгляд переместился вперед, на что-то перед ним, и Данка тоже посмотрела туда. На черной лакированной столешнице, очертания которой терялись в серой расползающейся дымке, стояла доска для игры в литцу – старинную эльфийскую стратегическую игру, в которой обычно сражались два соперника. Только вместо фигурок были люди, и за каждым из них тянулась память. Данка взглянула на первого из них, что вовсе и не походил на фигурку, вырезанную из камня. И от ее взгляда, как от касания рукой, фигурка начала меняться. Она зашевелилась, она энергично шагнула вперед, открывая рот и что-то приказывая. Данка видела, причем одновременно сразу и все, а не постепенно, в развитии, как мужчина, что был этой фигуркой раньше, карабкается по высоким ступеням к трону, принимая из рук поджидающих его на ступенях подобострастно кланяющихся царедворцев корону, скипетр и другие символы царской власти. Она видела, как он, сидя на троне, гордо вскидывает голову и в презрении и тщеславии отдает приказ, и где-то пылают земли, и огонь пожирает дома, а черный дым вместе с гарью и золой застилает небо, заставляя солнце смотреть вниз болезненно-желтым глазом. Она видела, как в каменных палатах невиданной красоты где-то глубоко под землей мечутся тени на стенах, и то же пламя пожирает и их, облизывая выточенные из кварца колонны, пережевывая крики отчаянья и мольбы о помощи. - Я приказал Хорезмиру уничтожить эльфийское царство, и он уничтожил, думая, что это – его мысль. И некому было прийти ему на помощь, когда беда обрушилась на него самого. А он в своем чванстве и самолюбии, даже умирая, верил в то, что одержал победу. Данка видела хохочущего на троне мужчину, что запрокидывал голову и сотрясался всем телом до тех пор, пока кровь не хлынула у него изо рта, заливая всю его фигуру, пока сама его голова не скатилась с плеч и не запрыгала по накрытым алым ковром ступеням, все быстрее и быстрее скатываясь вниз. А за его спиной подломилась тонкая стрела белоснежной башни, словно кто-то легко переломил в руках сухой прутик, и камни посыпались вниз беспорядочной грудой. И черная ночь ярости обрушилась на Мелонъяр Тонал, оставив после себя лишь скособоченные остовы когда-то прекрасных зданий и немногих выживших, в отчаянии бродивших по пепелищу. - Смотри на дело рук моих. Смотри на мою забаву. Другая фигура ожила, стоило лишь Данке взглянуть на нее. Она видела другого человека – молодого и сильного мужчину с лицом и духом воина. Он стоял на холме и кричал что-то столпившимся внизу людям, размахивая мечом над головой и удерживая горячо переступающего копытами коня. За его спиной ветра вздымали густые облака пыли, и дым тянулся черным полотном издалека, застилая длинную бесконечную степь, бурую и безжизненную. Этот мужчина горел, будто факел, Данка видела его сердце, переполненное отчаяньем и безумной надеждой, переполненное огнем, поджигающим сердца людей, окружавших его, сердце-светоч из тех, что своим сиянием способно разогнать даже самую страшную тьму. И люди в ответ кричали, славя его имя, и потрясали оружием. И она видела, как он летел верхом на своем коне на гребне волны, состоящей из тысяч и тысяч всадников, чтобы обрушиться на громадное черное шевелящееся море, наползающее с востока. Она видела, как он побеждал, и как золотые колокола вызванивали его имя в вечность, и как лепестки цветов укрывали его плечи, а женщины плакали, вознося богам молитвы о нем, спасшим их и их детей от неминуемой гибели. - А это – Брегаир Левалат, сподвижник Короля Солнца, один из его ближайших друзей и соратников. Брегаир, прозванный Верным за то, что до самого конца продолжал удерживать империю Короля Солнца от распада. И вновь Данка видела, как горят города, и безжалостное ненасытное пламя пожирает людские жизни, надежды и свет. Как армии, что до этого сражались с тьмой, проходят сквозь разбитые ворота человеческих городов, как одетые в черное женщины воют над могилами сыновей, как проклинают имя Брегаира Жрецы перед тем, как им вспарывают глотки. И еще она видела самого Брегаира, сломленного, старого, обессиленного человека, согнувшегося под тяжестью ран, лет и вины, что стоял на коленях в пустынном каменном зале какого-то храма, стискивая седую голову трясущимися пальцами и крича, крича что-то нечленораздельное равнодушным изображениям богов под потолком. - Я заставил Брегаира верить в то, что он должен любым способом уберечь империю своего великого господина от распада. Что он должен уничтожить инакомыслие, искоренить семена измены, навести порядок там, где старые законы перестали соблюдаться. И он верил в то, что делал, верил всей своей душой и до конца. Данка видела сердце этого человека – все такое же огненное, такое же пылающее, как и тогда, когда он с безнадежной отчаянной храбростью бросал его на десятикратно превосходящие его силы врага. Это сердце не лгало, оно каждый свой удар вкладывало в великое дело мира, оно пылало ради других, даже когда кровь этих самых других обильно брызнула на руки самого Брегаира. И он кричал, кричал, невидящими глазами глядя перед собой, а за его спиной содрогались в агонии человеческие государства, и драные обожженные флаги на обугленных древках дрожали от порывов горячего ветра, осыпаясь шуршащим пеплом на выжженную до самых корней землю. И еще одна фигура привлекла ее взгляд. Маленький человечек шагал по дороге, опираясь на свой посох, одетый в простой серый балахон, подпоясанный куском веревки. Человек шел босиком, и шаг его был легким, а взгляд чистым и настолько пронзительным, что по сравнению с ним росистое утро казалось бы душным и мрачным. И за ним следом шагали люди, сначала совсем немного, но с каждым его шагом их становилось все больше, и больше. А потом человечек остановился и уселся на склоне какого-то холма, а люди обступили его со всех сторон и внимательно слушали то, что он им говорил. И рассветное солнце заливало его нежностью своих лучей. - Отче Гевайн Жаворонок верил, что слышит самого Громовержца и повторяет за ним его слова. Но это я шептал в его уши свои истины, и это я направлял его святую руку, когда она поднялась против врагов церкви божьей. И пламя вновь пожирало, но на этот раз людей, привязанных к столбам на городских площадях. И его бешеные всполохи отражались в алчных глазах окружающих столбы людей, в которых тоже рождалось звериное пламя жестокости, и они скалили зубы, они кричали, они завывали, потрясая руками, будто животные. А потом хватали колья и вилы, хватали веревки и щипцы и бежали сами, разнося заразу жестокости и безумия, словно моровое поветрие, по другим городам и другим селам, зажигая другие костры, будто угли раздуваемого ветром лесного пожара. И над огненным заревом испещренным черными точками мух пепла, сверкали двумя топками безумные глаза обезумевшего жреца, в котором не осталось ни следа от той чистоты, что видела в самом начале Данка. - Теперь ты видишь? Теперь ты понимаешь? Данка видела и даже здесь, погруженная в свое спокойствие, не имеющая тела, чтобы по-настоящему переживать отчаянье, ощущала переполняющую всю ее существо боль. Все надежды и все чаяния, все великие дела, все самые возвышенные и светлые порывы, самые невыносимые страдания во имя высшей цели, самые жесточайшие человеческие надрывы – все это было не потому, что так хотели люди. Все это существовало потому, что Его тонкие пальцы переставляли фигурки на игральной доске по своей равнодушной ленивой прихоти. И там, внизу, люди боролись и стремились, надеялись и любили, но все равно умирали, один за другим, наблюдая неизбежный крах всего, во что они так яростно верили, ради чего так отчаянно сражались. И каждое движение, каждый жест, каждое слово были давно предрешены. И каждый поступок контролировали далеко не они. И за каждым их действием крылась причина – чужая воля, жонглирующая ими раз за разом только затем, чтобы поглядеть, как они падут. - Это не так. Я стою здесь. Данка выпрямилась, отыскивая в себе странное незнакомое и при этом удивительно близкое ей упрямство. Словно пробивающаяся сквозь каменный склон зеленая травинка, словно крохотный глянцевый листок, весь испещренный колючками и наростами, но все же торчащий из каменной, никогда не знавшей дождей почвы пустыни. Она знала это чувство – им была Вель. - Я стою здесь. И ты показываешь все это мне. А это значит, что у тех, кого ты контролируешь, чьими жизнями с такой легкостью играешь, у них есть силы прийти сюда. Ведь я – такая же, как они, из того же тела, из той же души. Я родилась среди них, я выросла среди них, я ношу в себе ту же смерть, что и они. И раз я здесь, значит, тебя можно победить. - Ты здесь, потому что я позволил тебе здесь быть. Доска с игральными фигурками исчезла, и перед ней вновь сидел Он. И смотрел на нее, только теперь гораздо пронзительнее, смотрел прямо в нее, изучая ее, приглядываясь к ней, соизмеряясь с ней. Она вскинула голову, глядя на Него в ответ. Позволяя Ему возможность рассмотреть ее. Время для пряток и впрямь кончилось. Чтобы сразиться, они должны быть хорошенько рассмотреть друг друга. Потому что здесь и не было больше ничего, кроме взгляда, который был всем – силой, способной создавать вещи, и силой, способной их уничтожать. Он откинулся в кресле, уложив руки на подлокотники, и за Его спиной возникли те странные колонны, спиралью уходящие в небо. - Ты здесь, потому что я хотел показать тебе все это. Ты должна понять одно: не будет ничего, чего бы я ни захотел. Я – закон, и я не позволю случиться чему-то, что выходило бы за рамки закона. Тебе не победить. Никогда. И вот теперь Он и впрямь ударил ее. Это походило на то, будто весь воздух, все окружающее ее небо внезапно набралось веса, став тяжелее гор. И вся эта непереносимая тяжесть обрушилась на ее плечи, сгибая ее, сдавливая, стремясь сломать ее и сжать, стремясь продавить ее защиту и заполнить все ее существо отчаяньем. - Она умрет. Она никогда не победит в этой войне, потому что мои братья там, с ней. Мы нашли вас обеих, и мы вас уже не отпустим. Вы должны делать свое дело ровно так, как делали его всегда. Приносить Хаос и разрушение, расчищать площадку для нового, запускать следующий цикл. Но вы не можете сломать цикл, изменив его законы, потому что его законы – мы. Неизбежность. Отчаянье. Неумолимость. Данка чувствовала, как все это рушится на нее по Его воле. Он стремился заставить ее поверить в то, что выхода нет, что в духоте окружающего ее сейчас мира есть лишь Его воля и Его слово. И что никто и никогда не посмеет противостоять Ему просто потому, что никто не сможет вскарабкаться так высоко, чтобы бросить ему вызов. Но она смогла. Она стояла здесь и не потому, что он заманил ее сюда, - теперь Данка знала это совершенно точно. Ему не потребовалось бы тащить ее сюда, если бы Он не боялся ее, если бы Он действительно ее контролировал – Он бы не тратил свое время, чтобы ее переубеждать. Она взглянула на Него прямо, не отводя взгляда. - Наше дело – защитить. Наше дело – уберечь. Мы приносим освобождение, потому что любое разрушение старого – это всего лишь шаг к новому. А разрушение никогда не знает границ, для него не существуют законы. И раз так, мы разрушим и твой закон. Данка поняла, что стало легче, но ощущение опасности все равно обострилось до предела. Сейчас было гораздо опаснее, чем когда она только пришла сюда. Сейчас каждая секунда казалась последней – раскаленной искрой, которую она перебрасывала из ладони в ладонь, не смея уронить. Каждое мгновение этого взгляда было опасным, но она все еще держалась, хоть и поражалась тому, что до сих пор смотрит в Его глаза, не пытаясь сбежать отсюда со всех ног. Ведь Он сказал, что она сможет уйти, когда захочет, после их разговора, а разговор уже почти завершился. - Я предупредил тебя. Вы привлекли наше внимание, и теперь мы будем следить за вами всегда. - Раз ты следишь, значит, контролировать ты не можешь. – Данка с трудом держалась, но она все еще стояла, и это давало сил. Поразительно, но сейчас она находила силы даже в своем собственном бессилии. – Раз ты угрожаешь, значит, ты боишься. Мы выйдем против вас, и мы победим. Он больше не говорил ничего, только смотрел, и время замерло. И под Его взглядом страх и отчаянье, что были реальной силой здесь, единственной силой, попытались застить ей глаза, попытались ослепить ее, чтобы она не могла смотреть в ответ. Но разве же могли они это сделать? Теперь, когда они кидались на нее снаружи, а не грызли изнутри? Теперь, когда их приходилось не из себя выкорчевывать, а просто отбрасывать в сторону? Да, это было гораздо труднее – просто потому, что гораздо искреннее, просто потому, что от нее осталась лишь эта золотая нить, растянутая сверху вниз и обратно, которую Он пытался разорвать сейчас, а потому каждый следующий миг мог стать последним. Но это было и гораздо легче, потому что для того, чтобы сопротивляться ему, нужно было лишь одно – верить и молить, взывать к этой самой золотой нити, к истине своего существа, вечной и великой, невозмутимой и не тревожимой ничем, неуничтожимой, взывать к ней и быть ей. И это было самое простое и самое естественное из всех движений, и это было как раз то, чего Данка так хотела. Так и застыли они – Он с глазами, полными Лжи, и она с сердцем, полным Истины. И время остановилось вокруг них. Здесь и не было времени, или оно было совсем иным, потому что и пространство было иным – тонким и каким-то совершенно равнодушным к тому, в какую сторону ему тянуться – в будущее ли, в прошлое, или поперек них в одном ему известном и ведомом направлении, или во всех сразу. Они смотрели друг на друга, и Данка видела Его суть сейчас особенно ярко. Чем дольше она приглядывалась, тем виднее ей становилось, словно взгляд ее пробивался сквозь Него все глубже и глубже, будто бур в неподатливую землю. Сухая змеиная кожа и ветер песков, в которых нет жизни. Тишина бесконечной ледяной зимы, где только сухой колкий снег пересыпается сам по себе бесконечно, слой за слоем. Глухое «НЕТ» в центре всего. И Данка вдруг всей собой очень четко и очень ясно поняла одно – Он ее враг. Он – Господин Лжи. А потом Он вдруг расслабился, прикрывая глаза, и все вокруг Данки померкло. Она брыкнулась, она забарахталась, ощущая нежелание, стремясь вернуться туда, где они сражались посреди ничто. В этой битве она уже почти начала брать верх, она начала одолевать Его, разглядев Его суть. И оставалось-то совсем немного – направить на эту самую суть весь свет своего собственного сердца и сжечь ее дотла. И все. Вот только все вокруг мгновение за мгновением менялось все быстрее. Она вздохнула, чувствуя, как проваливается куда-то во что-то очень-очень путанное, очень комканное, очень плотное. Ощущение было похожим, как если бы она падала сквозь все более плотное переплетение древесных ветвей, лишайников, корней, что стискивало ее со всех сторон все крепче, пока наконец… Мир стал поразительно твердым и при этом плоским, поразительно плотным и сгущенным. Она ощутила себя в собственном теле. Дыхание с шумом ворвалось в ноздри, под краешком век затеплился свет, уши разобрали приглушенные звуки и шорохи вокруг, кожа пережила прикосновение ткани и чужих теплых рук. Она возвращалась, возвращалась из немыслимой дали, вновь надевая свое тело, словно давным-давно знакомое платье. И чем плотнее были его слои, тем меньше памяти оставалось в ней, меньше знания и свободы. Испытывая сожаление и чувствуя, как тускнеет, отдаляясь, ее собственная память, Данка открыла глаза и уставилась на какого-то златоглазого мужчину, что отчего-то склонялся над ней, тревожно сдвинув брови к переносице. Приглушенный свет разливался вокруг, мягкий, золотой, словно сияние свечи, просачивающееся сквозь тонкий шелковый платок. Сияние сотен свеч. Он ложился на тонкие бессмертные черты мужчины, что вглядывался в ее лицо, глянцево отражался от его радужек, что и впрямь были цвета полированного золота. Его пепельные волосы отчего-то именно сейчас показались Данке похожими на стаю осенних птиц, уносящих прочь всю радость и тепло прощающегося до следующего года лета. - Как вы чувствуете себя? – тихо спросил мужчина, внимательно всматриваясь в ее лицо. Глаза у него были встревоженными. А еще – очень сухими, очень и очень сосредоточенными, и под этой сосредоточенностью осталось так мало места для обычного человеческого тепла, сострадания, любви, что сейчас они неприятно напомнили Данке Господина Лжи. И все, что только что с ней произошло. Как последняя волна в шторм с уже затухающей, изможденной силой взметается вверх, чтобы в усталом исступлении хлестнуть на прибрежные скалы, так и в ней поднялась память. И все пришло на мгновение – колонны, спиралью уходящие в небо, пронзительный немигающий взгляд, фигурки на доске для игры в литцу и странное сражение, в котором Он проигрывал ей, неумолимо проигрывал, потому что лгал. - Это вы вернули меня сюда! – выдохнула Данка, широко распахнутыми глазами глядя на эльфа. Внутри зашевелилась ярость. – Почему вы вернули меня сюда? Я ведь почти одолела Его! - Вы бы никогда не одолели Его, - устало покачал головой эльф, глядя на нее. – Его невозможно одолеть. Он – часть мироздания. - И именно потому Он пытался спрятать от меня глаза? Именно потому я чувствовала, как Он слабеет? – Данка внезапно ощутила накипающую в груди горячую волну. Ярость росла в ней, словно поднимающаяся сквозь червоточины в земле лава глубин. – Я могла одолеть Его прямо сейчас! Еще немного, и я уничтожила бы Его, и весь этот кошмар кончился бы! - Нет, - покачал головой эльф, прикрывая глаза и как-то сжимаясь, отстраняясь от нее. Данка смотрела на него, моргая и не понимая, не понимая, как можно быть настолько слепым и глупым! Ведь он же все видел! Или хотя бы чувствовал, что происходит, раз спорил с ней. – Поймите, Ниера, - бессмертный поднял на нее глаза, и в них была сухая и совершенно безжизненная уверенность в своей правоте и ее ошибке. – Вы не можете просто так уничтожить одного из хасатр, тем более – столь сильного. Даже великие Аллариэль и Налеан не смогли этого сделать, справившись только с двумя самыми слабыми. Ни одному эльфу это не под силу… - Я – не эльф, - покачала головой Данка, прерывая его и чувствуя, как ярость выплескивается из груди словами, становясь все горячее, все горячее. – Я – Аватара Создателя! Я была там, в мирах, где правят хасатры! Я стояла лицом к лицу с Господином Лжи, и я почти одолела Его! И сейчас ты говоришь мне, что этого не могло быть?! При том, что я это почти сделала? - Возможно, вам просто показалось, Аватара, - уже менее увереннее проговорил эльф, отстраняясь на нее. Глаза его сверкнули тревогой. – Я знаю, насколько вы сильны, и в опьянении своей мощи вы могли решить, что способны справиться с одной из нитей, из которых состоит мироздание. Пусть и с не самой приятной из его нитей. Но это не так. Только сам Создатель может принять решение о том, когда и что должно исчезнуть из его рисунка. Больше никому это не под силу. - Не под силу?! – самонадеянность его была такой глупой, такой невыносимо слепой сейчас, после того, как Данка открытыми глазами смотрела в саму суть всех вещей, что ярость вспыхнула в ней ослепительным пламенем, пожаром, выжигая все, что оставалось в ней самой от ее прошлого. – Не под силу, ты говоришь? Мне? Аватаре Создателя? – эльф почему-то совсем отшатнулся от нее, склоняя голову и глядя на нее искоса, словно не мог смотреть прямо. Данка содрогнулась с головы до ног от волны испепеляющего ее гнева. – Мне под силу все, - тихо проговорила она, глядя на него. - Я и есть Сила, я и есть все. - Аватара… - едва слышно прошептал эльф, искоса в испуге глядя на нее. Пространство перед глазами помутилось, пошло волнами. Алая ярость застила взор. …Стихии бушуют, огонь падает с небес вместо дождя, хлещет тугими струями ливня с обратившихся в плавленый металл облаков. Небо похоже на кровь, по нему пробегают светящиеся волны, как по поверхности тягучей расплавленной железной каши. На нем вздуваются пузыри, когда эта каша кипит на огне моей ярости, пузыри лопаются от невыносимых температур и извергают вниз целые водопады жидкого пламени. И перед глазами так бело, что едва можно разглядеть, что происходит. И так жарко, что тело едва выдерживает этот жар. Каменные стены громадного города поливает сверху жидкий огонь, и они тают, оплавляются, будто свечи, текут вместе с ним вниз, протапливая и протапливая огромную воронку в земле. Словно громадный кусок руды огромный город буквально на глазах превращается в один уродливый оплавленный комок, в котором навеки в одно целое спеклись и его стены, и его жители. Так жарко, что даже пар сгорает в нестерпимом дыхании яростного пламени. А то, что осталось от города, продолжает сжиматься, пылая, и сжигает вокруг себя саму землю, что еще держит его. Воронка растет, а уродливый кусок единой породы, черный и обугленный, наоборот становится все меньше, сжимаясь в самого себя, выгорая и выгорая. Какое наслаждение смотреть, как он выгорает дотла, до пепла, до персти и пыли, пока не останется ничего, даже того, что я могла бы растереть ногой по земле! Какое наслаждение и упоение знать, что ничего не останется здесь, ничего! Ни единого камушка, ни единого следа, ни ожога – НИЧЕГО! Если бы я могла вырезать их из самого узора! Если бы я смогла вырвать их проклятые души из самого рисунка, я бы вырвала их и сожгла дотла, как и их тела, чтобы они никогда, никогда не возродились! Потому что я и есть Сила! Я и есть – все!.. Данка захрипела, закашлялась, давясь собственной яростью, собственным криком, собственным страхом и слезами, что хлынули из глаз, пережали глотку, ножами резали грудь. Они снова были внутри, а не снаружи, словно старый кошмар, что возвращался снова и снова, не отпуская и без конца мучая ее. Изнутри, откуда она никак не могла вырвать их и отбросить от себя! Насколько проще было, когда сама она была внутри, а ее страхи – снаружи! Когда достаточно было просто отмахнуться от них, не верить в них, не пускать в себя, и все! - Я ненавижу это тело! – прорыдала она, только сейчас по-настоящему возвращаясь к реальности. Она видела собственные кулаки, упирающиеся в тростниковую циновку. – Я ненавижу эту ложь, что есть во мне! Ненавижу эту ложь! - Аватара… - позвал голос эльфа, который все еще был здесь. Она не слушала его. Она подняла ладони, поднесла их к глазам. Пальцы дрожали, пальцы казались такими слабыми! Глубокие линии судьбы на ее ладонях, вдавленные гораздо глубже, чем у остальных людей, будто ножом прорезанные, насмехались над ней, храня память о том, что она навеки забыла. Храня секрет ее боли, ее смерти, ее прошлого, отгороженного от нее невидимой стеной. - Как мне достать все это наружу? – прошептала она, вглядываясь в собственные ладони и видя, как они дрожат. Как горячие слезы падают на них и растекаются по коже крохотными солеными озерцами. – Как мне вырвать из себя ложь? Потому что пока она внутри – Он побеждает меня! Он побеждает!.. Это же было так просто на самом деле! Так просто, что она и не поняла с самого начала. И этот златоглазый эльф был прав. Чтобы победить что-то, по-настоящему победить что-то, это нужно было уничтожить и уничтожить – в самом себе. А как она могла уничтожить ложь собственного тела, находясь вне его самого? Данка поняла, что смеется, дрожа всем телом, потому что это было смешно. Это было так горько и так глупо, но при этом так смешно! Так жестоко!.. - Ниера, - тонкие пальцы эльфа очень осторожно легли на ее плечи, и на этот раз она не попыталась оттолкнуть его или вырваться. Нет, она только сжалась в жалкий маленький комочек, содрогающийся от раздирающей грудь боли. И руки эльфа обняли ее за плечи, привлекая к себе. – Не плачь, девочка. Не плачь, все прошло! Она поняла, что стискивает его одежду пальцами и пытается спрятаться в его объятиях, уткнувшись носом куда-то ему в грудь. От него пахло почему-то зимой, хоть сейчас совершенно точно было лето, но руки у него были удивительно горячими. И такими деликатными – они лежали на ее плечах, тихо-тихо поглаживая, словно боясь обжечься. - Я так испугалась! – призналась она, выдыхая слова между всхлипами. – Он смотрел прямо мне в глаза! Сам Господин Лжи! - Ничего, ничего, - утешал эльф, продолжая качать ее, словно маленького ребенка. – Такое бывает, когда приходишь в тонкие миры. Там они – в своей полной силе и власти, и особенно они сильны сейчас, когда избавились от оков своей тюрьмы в бездне мхира. Естественно, там вам казалось, что вы можете сразиться с одним из них и победить, но это не так. Никому не хватит на это силы, ни единому живому существу. На этот раз Данка не стала спорить, но она чувствовала, что он не прав. Может, в своем человеческом состоянии, запертая в этом теле, скованная по рукам и ногам неведением, отравленная своей памятью, с колоссальной тяжестью на плечах из ее прошлых жизней она и не могла бросить вызов Господину Лжи. Может, в чистоте своего истинного проявления в мирах тонких, обладая полной силой и властью, она никогда не смогла бы убить его по-настоящему, потому что он ускользнул бы от нее, частично облекшийся плотью, в том числе – и ее собственной тоже. Но все это значило одно – нужно было сделать так, чтобы два состояния объединились. Чтобы в этом слабом, тщедушном, слепом и непомнящем теле внезапно развернулся весь свет и сила ее духа, чтобы они слились и раскрылись, объединившись в одно. И вот тогда она сможет победить. Тогда – она сможет. «Нет никакой разницы между материей нашего тела и светом нашей души. Есть лишь точка, в которой одно переливается в другое, и наш взгляд, способный видеть лишь одно из двух состояний. И все же, у нас два глаза, и только один взгляд». Данка внезапно хихикнула, осознав всю простоту этих слов Держащей Щит, которые долгие годы ставили ее в тупик. И теплая согревающая правильность разлилась внутри, такая долгожданная после мучительных недель вопросов, страданий, неуверенности и терзаний. Шмыгнув носом, она отстранилась от эльфа и огляделась по сторонам. Стало как-то проще, стало как-то тише и прямее, и теперь она чувствовала себя в безопасности. Слабой, изможденной и очень-очень усталой, но в совершенной безопасности в двух золотых ладонях Великой Мани, что держала ее теперь, не выпуская ни на миг и охраняя от всего. Может, Ты специально выпустила меня из Своих ладоней, чтобы я смогла сразиться с Ним и понять то, что Ты так долго мне объясняла? Странная комната имела скошенные углы и представляла собой сектор круга. Окон не было, а под потолком по периметру комнаты были развешаны маленькие, затянутые белой бумагой фонарики, испускавшие мягкое сияние. Из мебели был только маленький раскладной столик с курящимися на нем благовониями, и большой приземистый стол в окружении невысоких странных пуфов, явно предназначенный для еды. И еще у стены стояла одна единственная шелковая ширма. Больше здесь не было ничего. - Где я? – спросила Данка, вытирая ладонями мокрые щеки. – И где Мефнут с Авьен? - Вы в Таахалдане, Аватара Ниера, в Приюте Памяти. Ваши Спутницы отдыхают в комнатах, которые я отвел для них до времени, пока вы не очнетесь. Мое имя – Валадар, я Владыка Пути этого места. Данка взглянула ему в глаза еще раз – взгляд его потеплел, став более живым и лишившись той иссушенной жесткости, которую она видела в нем поначалу. Теперь он просто сидел перед ней и смотрел на нее с ожиданием, и в глазах его не было ничего, кроме интереса. - Приют Памяти. Какое подходящее имя, - тихо пробормотала она, потирая глаза кулаком. – Я помню это место. - Разумеется. Именно вы создали его, - подтвердил Валадар. Боль устало взметнулась внутри и опала. Можно было сказать и «создала», но гораздо правильнее – уничтожила. Она уничтожила столицу Мелонъяр Тонала, расположенную на этом самом месте. И теперь вместо нее здесь стоял Приют Памяти. Как странно Ты плетешь Свой узор, Милосердная! Как причудливо! Мысли в голове с каждой минутой ворочались все медленнее и неповоротливее, и Данка буквально чувствовала, как силы покидают ее. - Вам нужно отдохнуть, - тихо, но твердо проговорил Валадар. – Вы потратили очень много сил и нуждаетесь в Грезах. Я распоряжусь, чтобы вас не тревожили. Возможно, она должна была что-то сказать ему? Поблагодарить за то, что он вырвал ее от Господина Лжи? За то, что дал кров ее Спутницам и ей самой? Только мысли становились все более вялыми, а язык во рту уже не ворочался. Данка поняла, что откинулась на спину, вытягиваясь во весь рост на сладко-пахнущих тростниковых циновках. Так пахло у них дома. Ману любила тростник, он такой мягкий, если дотрагиваться до него пальцами. Мягкий и теплый… Данка вздохнула, и золотые Грезы наконец взяли ее в себя. И теперь в них была лишь тишина.