Тёмный. Битва за Жизнь

       — Яков… — Николай осёкся, с ужасом глядя на картину перед собой. Он протянул руку, не успев толком понять, что произошло, хотя происходящее было пугающее реально и очевидно. — Яша!        Напуганные криками, обнажённой сталью и видом крови хуторяне поспешили убраться прочь с места действия. Да только из-за поднявшейся суеты Николай не мог ступить и шагу — казалось, что его тотчас собьют с ног да затопчут, и тогда он никак не сможет прийти на помощь Якову Петровичу. Этот-то страх и нежелание принять увиденное намертво приковали его к месту, заставляя смотреть со стороны, как…        Как беззвучно выскользнуло лезвие, окропив землю кровью. Как дорогой его, ненаглядный Яша, издав глухой стон, упал вдруг на колени, зажимая открытую рану. Как побелевшие губы суженого неразборчиво шепчут что-то, как глядят на него безумные карие глаза, на дне которых замирают колючие зрачки. Как бесстыдно марают парадное алое пальто Якова Петровича грязные сапоги убийцы, грубо толкая в спину и заставляя, склонившись ещё ниже, пасть на землю, обагрённую кровью… Всё это было невозможно, немыслимо и страшно, но реально.        Тёмный, раздираемый рвущимся наружу криком, ринулся было вперёд, преодолев оцепенение, но поспешивший на выручку Бинх успел схватить его за руку. Силуэты не то старух, не то ведьм маячили перед ним, словно тени, сквозь которые он видел пугающие подробности страшной, ненавистной ему кончины дорогого сердцу человека. Ему хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть, попросту заставить себя поверить в то, что все это лишь сон, и в то же время он не мог отвести взгляд от неоспоримых доказательств того, что все это — горькая правда. Николай что есть силы подался вперёд, стараясь вырваться из хватки товарища.        — Да постойте же Вы! — Александр дёрнул на себя. Не ожидавший вмешательства подобной силы и упёртости к тому же, Гоголь чуть было не потерял равновесие и не упал. Ему понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что его друг рядом и не собирается бросать его наедине со своими тяготами и судьбой. И совсем немного времени, чтобы осознать, что противиться этому участию бесполезно.        — Пустите! — отчаянно воскликнул он, всхлипывая.        Бинх быстро оглядел Гоголя, не выпуская плеча товарища из цепкой хватки пальцев. Друг его выглядел по-обыденному неважно, вот только растрёпанные волосы стали совсем похожи на всклоченный парик огородного пугала. Побледневшее лицо стало белее полотна, а мокрые от подступающих слёз глаза стали похожи на бездонные тёмные омуты. Без жизни, без запрятанных на дне чертей, — попросту, безнадёжно пустые. Обернувшись к графу и прищурившись, секретарь лишь прозаично чертыхнулся.        — Николай Васильевич, — прошептал он другу, силясь привести того в чувства, — Вы же понимаете, что он — не просто человек? Смею напомнить, ваша сила не повлияла на него в прошлый раз. Мы об этом не знали, и сейчас, как бы ни хотелось подобное говорить, безоружны перед ним…        Его дальнейшие размышления над словами Александра прервал раздавшийся смех.        — А Вы и впрямь умны, как о Вас говорят, — насмешливо отметил граф, переступая скрюченного от боли Гуро. Будто ничего не значащее препятствие, труп, если угодно. Ботинки его ступили в лужу крови, обильно стекавшую ручьями меж камней и по насытившемуся недавним дождём песку. Он даже не взглянул под ноги, в отличие от Николая, чьё внимание притягивал каждый жадный вдох следователя. — Вы абсолютно правы, Александр — вы в проигрышной ситуации, — Бенкендорф лишь бегло осмотрелся, будто стон, раздавшийся за спиной, прервал его победную речь, да только ненадолго. — Как Вам то, что Вы видите, Николай Васильевич? Этого Вы добивались? — Александр широким жестом представил Гоголю то, что он и без того видел на протяжение всего этого фарса. — Смерть такого человека, как Яков, меня безумно печалит, ведь он был одной из лучших моих пешек. Но вот ведь до чего докатился, — буквально выплюнул слова мужчина, — На старости лет влюбиться, и в кого же? В юнца мальчишку, подумать только! Пускай бы даже и в Тёмного, — граф надвигался, угрожающе нависая тенью над обессилевшим Гуро, и Гоголь ничего не мог сделать, чтобы помешать надвигающейся расправе. Очередной, но на этот раз не хладнокровной, которая лишь приблизит трагичную развязку. Он даже не знал, хочет ли всем сердцем встать на её пути, прикрыв своим телом Якова Петровича, — коварной тенью проникали в его неокрепший разум лозы лукавства, что источал коварный граф.        — А знаете ли Вы, в чём ошиблись, друг мой? — продолжал тот, чудом сохраняя спокойствие и отдаляя момент финальной расправы, — Вы с самого начала попали в мою ловушку, — поймав наконец на себе потерянный, без конца блуждающий в потёмках взгляд писателя, мужчина усмехнулся. — Вам подсказать, с чего всё началось, али сами справитесь?        Гоголя пронзила догадка, стоило только графу замолчать, оставив его наедине с тревожными мыслями.        — Лиза… — прошептал он, робко, но всё же с ноткой уязвленной обиды, — Но как?        — Вы правда думаете, будто я не знал, чем занимался мой подчинённый и его верный помощник в Диканьке? — усмешка, мелькнувшая в глазах и так сразу не понравившаяся Гоголю, на глазах превратилась в ядовитый оскал. — Вас обвели вокруг пальца. Вы ведь помните Марию, голубчик? Думаете, стала бы она помогать вам после всего, что вы сделали? — Гоголь оглядывался в попытках найти образ Марии, отражённый в лужах, осколках стекла, каплях дождя, где угодно, лишь бы воспоминание обрело очертания помимо тех, которым он не доверял — затаившимся в его разуме. Не самым приятным, к слову, и до этого разговора. — Она внушила Вам видение с Лизой, зная, что Вы в него поверите. И те сны, в которых Вы обращались Всадником, тоже были навеяны колдовством нашей с вами общей знакомой. Вы не просто попали в ловушку, господин Тёмный, — Бенкендорф сиял своим превосходством, произнося свою речь, — Вы захлопнули в ней дверь с другой стороны. Хоть Светлый, который сейчас не с нами, и сбежал, но жить он будет не дольше Вашего. Как скоро погибнет он, если я уничтожу Вас прямо сейчас, м?        Гоголя, словно током, прошибло догадкой. Не знает… Он не знает, что Евгений поменялся местами с Яковом. Но почему? Если он заодно с Марией, то она должна была рассказать ему. Но та этого не сделала… Какую двойную игру она затеяла? Где правда?        Поймав на себе такой же непонимающий взгляд Бинха, Николай отрицательно качнул головой. Это можно было бы использовать, как козырь, будь Яков Петрович цел, но он был в опасности, ранен и слаб… Нельзя было терять ни минуты, ни шанса, на даже половину шанса. Нужно было действовать, пока о положении дел не догадались все.        Бинх, как всегда вовремя почуяв прилив решимости товарища, позволил Николаю шагнуть навстречу опасности и риску.        — Я готов заключить сделку, — вздёрнув подбородок, Гоголь из последних сил притворялся уставшим и изнеможённым, готовым на любую сделку, даже невыгодную для себя, хотя… Нет, силы его и вправду покидали с каждой секундой и вздохом, на который был способен его возлюбленный. — Моя жизнь в обмен на жизнь Якова Петровича.        Стоявший за спиной Бинх резко выдохнул, изумившийся на самом деле. Уж неведомо ему было доселе, что для себя решил его друг и каким словам следует доверять безоговорочно.        — Вы не можете! Это нарушит баланс, как Вы не понимаете! — воскликнул секретарь, порываясь снова обуздать спесь товарища, но потянувшаяся вперёд рука вздрогнула на полпути, — Неужели это то, чего Вы хотите? Чего так добиться жаждете? — На секунду Бинх представил себя на месте Гоголя, но тут же понял, что это дорога, ведущая в никуда, к ещё большим сомнениям и эмоциям, которые он не в силах обуздать. Всё, что касалось Тихона, было за гранью его самообладания, которым он мог бы похвастаться в любой иной ситуации. И потому Александр выдавливал из себя самые разумные доводы из тех, что имелись в его арсенале:        — Вызванный дисбаланс повлечёт за собой волнения на обеих сторонах в Ином мире. Никем не сдерживаемые бесы и нежить хлынут сюда, что приведёт к катастрофе. Если Вы не сам дьявол, то зачем Вам это?        Слова Бинха показались внезапно… значимыми и очень правдивыми. С кем ещё, если не с Дьяволом, ассоциировался бы его истинный облик? Под чьей маской он преследовал, во снах ли своих, в видениях ли колдуньи, своего возлюбленного? К какой внезапной, горестной кончине подвёл? Кто он после этого, если и вправду не дьявольское отродье?        Увы, но убивец был далеко не так чуток к его мыслям.        — Что же, — молвил он в раздумьях, не обращая внимания на их разговоры, — Раз Вы настаиваете, Николай Васильевич, мне не остаётся иного выбора, — Бенкендорф, вознамерившийся со всем покончить уж было, замер, резко обернувшись. Чутьё его не подводило, и реакция наблюдавших за всем этим, затаив дыхание, Гоголя и Бинха была не при чём. — Если ты хотела провернуть это тихо, то у тебя ничего не вышло.        Свидетели сей картины замерли от страха. Мария, склонившись над Яковом Петровичем, хлопотала над смертельной раной. Услышав слова графа, она резко поднялась, прервав ритуал, чем вызвала полные разочарования и боли хрипы следователя, и посмотрела прямо в глаза Гоголя. Жадно, требовательно, но… совершенно не так, как смотрела раньше. Что-то окончательно решив для себя при виде в кои-то веки тёплой надежды и во взгляде напротив, Мария протянула руку. Через мгновение тайна сего жеста разрешилась, и граф внезапно скорчился от боли, словно его сжало в невидимых тисках. Вытащив из своей сумки до боли знакомый предмет, девушка кивнула Николаю.        И Тёмный, быстро смекнувший что к чему, прорвался сквозь невидимый барьер к своему возлюбленному и склонился над его изнемогающим телом. Бледное лицо Якова вздрогнуло, а карие глаза, поддернутые мутной пеленой, взглянули на него с знакомой, хоть и усталой лукавостью и совершенно неприкрытый любовью.        — Коленька, я ведь…        Писатель устало улыбнулся, откликаясь на своё имя, и взял возлюбленного за руку. С облегчением, мелькнувшим в глазах напротив, взглянул на него Яша, но отчего-то не мог Гоголь улыбнуться с такой же легкостью в ответ, страшась спугнуть удачу. Всё происходящее казалось зыбким, эфемерным, непростым, как и то счастье, что ускользало от них в тот же миг, как посещало.        Более наблюдательный и бдительный, Бинх нахмурился, чувствуя нечто неладное, и по привычке ухватился за шпагу, учуяв малейшее движение в воздухе. Путь он и не Тёмный, но перемены подобного рода учуять мог… Жаль, даже будучи начеку, он не сумел вовремя помешать.        Буквально пара шагов отделяла его от ведьмы, в момент, когда в спину Николая пришелся удар. Благо, не шпагой и не мечом, а лишь энергетический — на большее, не имея возможности подобраться ближе, противник был пока что не способен. Охнув и упав на колени, Тёмный обернулся — вооруженный окровавленным клинком, что со свистом рассекал загустевший от порчи воздух, Бенкендорф, не без труда избавившись от оков ведьминого заклятия, быстрым шагом приближался к ним.        Переглянувшись с Марией, Гоголь неуверенно выхватил из чужих ножен рукоять в форме орла. Приветственно блеснувший глаз-рубин сразу подмигнул Николаю, а лезвие отразило само лицо писателя в момент, когда тот готов был принять поединок. Поднявшись, юноша уже увереннее сжал рапиру и двинулся на грозного противника. Граф оскалился шире, наступая и храбрясь, — чего ему было бояться? Какого-то мальчишки, который впервые жизни не мог положиться на защиту своих друзей?        — Чёрт, — выдохнул Бинх, по дуге обходя предполагаемое поле боя и заведомо надеясь, что Тихон не решит сегодня встать с кровати, изменив один единственный раз привычке вставать с первыми петухами. Пускай спит, забывшись безмятежным сном, — глядишь, и Александру оттого легче, что не нужно думать о том, как сберечь ещё одну важную для него жизнь. Только выручив из беды своих недальновидных товарищей, он сможет вернуться и с чистой совестью прильнуть к плечу любимого писаря…        Мария, которой он всё ещё инстинктивно опасался, молча, пригнувшись, словно зверь, готовый к прыжку (или бегству?), подобралась ближе и спешно вручила ему змеиный обруч, который узнал бы любой из присутствующих, да только Александр был не дурак, утаил его как следует. Мария тем временем вернулась к ране следователя, который помочь происходящему был не в силах. Александр, не без тревожных опасений вверяя судьбу товарища в руки ведьмы, скинул мешающий жилет и сконцентрировался на схватке.        Гоголь вздрогнул, объятый решимостью не только своей, но и товарищей своих, и, верно, понял, наконец, самое важное сейчас.        Он не один.        Его друг поможет в любой момент.        А его возлюбленный будет жить.        Мелькнувший в глазах Николая огонь сбил Бенкендорфа с толку, и он с непривычки пропустил удар, задумавшись о природе той искры, что могла бы питать решимость подобной силы. Ещё и… в такой невыгодной для Гоголя ситуации, когда в решающей схватке принимал участие он, самый неопытный из всех присутствующих.        — Можете храбриться сколько угодно, да только взрослая игрушка не сделает из Вас мужчины, — насмехался граф, глядя, как неуклюже Гоголь переступает с ноги на ногу, стараясь не открыть противнику спины. Бенкендорф не смекнул бы, что эти попытки приковать к себе его внимание являлись частью какого-то не оговорённого плана. — Ну что же, так и будете стоять, пытаясь совладать с оружием, до которого не доросли? Призовите уже какую-нибудь нечисть, ей-богу, не напрасно же Вам дарована судьба…        Остриё рапиры прошлось прямо по плечу графа, голодно и жадно рассекая одежду и, самую малость — плоть, которую так хотела достать. Кровь окрасила белую рубашку в алый, и несколько капель упали в траву, смешавшись с утренней росой.        — Моя судьба Вас не касается, — процедил Гоголь злобно. — И Вы не в силах на неё повлиять не единым словом, — и, словно ища подтверждения этому, Николай переглянулся с тем, о ком твердил он. И да, на суженного его слова эти произвели огромное впечатление. Впрочем, не только на него.        Стиснув зубы, граф в неистово обуявшем его гневе готовился сделать решающий замах, как вдруг основание змеиного обруча сомкнулось на его шее. Потерявший равновесие из-за вмиг ослабевших ног, он упал на колени, издав тихий хрип.        Бинх, стоявший за его спиной, сделал пару шагов назад, опасаясь… сам не зная, чего. Широкие и мощные серые крылья едва-едва взмахивали за его спиной и казались тяжелыми и затекшими после длительного отдыха. Александр с небрежностью посмотрел на скрючившегося перед ним человека, когда-то над ним властным, после чего окинул взглядом Гоголя.        Получив негласное разрешение, Николай бросился к возлюбленному. Он зажал коленями клинок следователя и в совершенно глупом, мальчишеском восторге переплёл их руки. Близость Тёмного поспособствовала заживлению раны, и, благодаря заговору ведьмы, от неё вскоре остался только еле видный шрам. Девушка провела по взмокшим волосам следователя и выдохнула.        — Много пришлось испытаний на ваши души, но вы достойно прошли их, невзирая на трудности, — она подняла взгляд на Гоголя и прищурилась.        — Я не понимаю… — выдохнул тот, не сводя глаз с Гуро. Он уснул и теперь размеренно дышал, лёжа головой на своей суме. Николай жаждал привести его в чувства и в то же время усыпить в объятьях своих, даруя долгожданный, заслуженный отдых… Как же тяжело давался ему разговор с ведьмой. — Сначала Вы чуть не убили меня, потом наоборот… Яков Петрович забрал Вас в Петербург, отдал на растерзание душегубам, а сейчас Вы спасли ему жизнь и помогли освободить от влияния Тайного Общества, частью которого он…        — Был когда-то, — с неожиданным спокойствием и пониманием завершила за него Мария. — Понимаете, Николай Васильевич, за те дни, что я провела за решёткой, меня пытали всеми возможными способами, лишь бы вызнать секрет бессмертия. Это Вам и так известно, — усмешка девушки отдавала горечью и болью. Глядя на неё, можно было прочувствовать, насколько тщетны были те поиски, и сколь жадны и жестоки люди, что добивались от неё того, к чему не смеют прикоснуться. — Что я бы им не говорила, они мне не верили и продолжали истязать, в то время, как Видящий, лишь раз со мной побеседовав по душам, при этом не в лучших обстоятельствах, отпустил по первой просьбе. Я была для всех последней надеждой, но с подлинным доверием и уважением ко мне отнёсся только он. Он знал, что я могла его обмануть и сбежать, не сдержав слова, могла просто убить, — её взгляд дёрнулся, но не коснулся едва живого на его руках Якова Петровича. — Чудак, просто доверился мне, зная, что только я помогу избежать вашей с ним скорой гибели от рук Общества. Почему я помогла ему? Вам обоим? Снова, и снова, — лёгкая паника овладевала колдуньей, из глаз которой сочились непрошеные слёзы, — Когда Евгений принёс его истерзанное тело, я нехотя, но помогла с энергетическим обменом, и сейчас залечила его рану. Этот человек через многое прошёл, так многим готов был пожертвовать. Вы не поверите, но, кажется, я увидела в нём себя.        С каждым произнесённым словом Гоголь всё больше поражался и искренности, и тому, как сказанное походило на правду. Правду, которую только он мог знать о возлюбленном. Чудак? Да, ещё тот. Взвалить на себя ношу немыслимую, но с видом, будто уступка эта не стоит ему и гроша? Это был Яков Петрович во всей красе, знакомый ему и любимый до дрожи. Безумный, хоть с виду и рассудительный.        Надо признать, что и ведьма превзошла все его ожидания. Её злая судьба, горькая обида на всех и вся и то, как легко представить её сообщницей графа — всё это до последнего момента внушало лишь недоверие. Но после того, как она излила душу и доказала, что способна меняться, что-то окончательно сломалось и переменилось в общей картине. Да, она до сих пор скорбела по любимому и по самой себе, сгубившей молодость и последние силы на месть. Но прямо здесь и сейчас, найдя в себе силы принять другую сторону, она изо всех сил пыталась искупить свою вину тем, что спасала жизнь чужого возлюбленного. Николай не мог сдержать улыбки.        — Спасибо Вам, Маша… — он немного замялся. Перед глазами то и дело невольно всплывал образ обезглавленной Лизы, которая всё же не заслужила подобной кончины. Но тут же, перед глазами его, живой, хоть и не совсем невредимый, Яков Петрович. Как может он держать в сердце старые обиды? — Не могу подобрать слов даже, насколько я благодарен за жизнь…        — Дурной из Вас писатель, Николай Васильевич, коли слов подобрать не можете, — зарделась Мария, пряча за острым словцом невольное смущение.        — Не читала, что он пишет, так помалкивай, — Яков Петрович собрал последние силы, видать, чтобы произнести это. Возможно, не самые нужные и важные слова в данный момент, но Гоголь отчего-то растрогался до глубины души тем, что… Да, не иначе, как его сборник Яша прочёл от корки до корки, коли знал, о чём говорит.        — Да полно Вам, Яков Петрович, — плохо скрывая дрожащую улыбку, промолвил Николай, после чего снова обратился к Марии, — Можете просить о чём угодно, я постараюсь исполнить, — Николай с нежностью провёл по щеке следователя и вздохнул, да так тяжко, что ресницы на любимом лице затрепетали. Вот сейчас не хватает правдивого замечания, что он, мальчишка, вряд ли может дать что-то колдунье, чего она не смогла бы получить собственными силами.        Кажется, одно, но всё-таки есть…        — Берегите его, Николай Васильевич. Теперь он не простой человек, он Светлый, и от ваших жизней теперь и решений зависит многое. На кону мировой баланс. Сможете ли Вы прожить в мире и гармонии целую вечность, что вам отмерена, не растрачивая себя на пустые ссоры и интриги?        — Само собой… То есть, — Николай смущенно потупил взор. Его так волновало наполненное новыми возможностями и ощущением безграничного счастья слово «вечность», как в то же время и пугало, но… Не мог он себе представить, будто сложится у них с Яшей как-то иначе. «Мы постараемся» прозвучит, небось, как из уст ребёнка, так что Николай поспешил уйти от ответа. — Остался один вопрос. А как же Евгений? Вы сказали про энергетический обмен, — он поднял взгляд на ведьму, лицо которой помрачнело.        — Энергетический обмен так же называют переносом жизненной энергии. Обычно его используют как крайнее средство, исцеляя самые опасные и угрожающие жизни раны. Решившийся на это готов пожертвовать собой, неизбежно и добровольно. Жизнь Видящего была буквально на волоске, и Евгений… отдал всего себя до последней капли жизни. Почему, спросите Вы? — Гоголь насупился и недоверчиво покосился на ведьму, предсказывая ответ. — Он знал, что никогда не станет Вам ближе, чем друг, даже после смерти соперника. Он хотел Вам счастья, поэтому выбрал такой путь.        — Вот как. Это же безумие, — Гоголь выдохнул, переваривая услышанное, — Всё это время мы считали его предателем, а он наоборот делал всё для нас… Как же мы ошибались.        — Не вините себя, в такой ситуации в предательстве подозреваешь даже ближних, — ведьма украдкой кивнула за спину Гоголя, заставляя того смутиться. Не хотел он вспоминать, кого и в какой момент подозревал по глупости в измене… — То было решением Евгения и только, а он знал о последствиях.        — Спасибо Вам, что поведали мне обо всём и пришли на помощь. Вам, наверное, переночевать бы у нас, — Тёмный встал, окинув взглядом занимающуюся на горизонте зарю, и подхватил Гуро на руки. Лишённое привычного количества еды тело заметно исхудало. Да и сам он уже давно не наедался до отвала, успевая перехватывать крохи, пока сам без конца пребывал в своих мыслях и толкованиях снов… И откуда только силы сейчас взялись? Не иначе, как чудо любви.        — Нет, благодарю, — мотнула головой ведьма, отказываясь от всех предложений, — Дело сделано, и пора бы мне домой возвратиться. Может ещё свидимся, — Мария склонила голову набок и, развернувшись, двинулась в сторону леса. Бесстрашная, мрачная, — лес охотно цеплялся за полы её платья протянутыми вперёд, словно крючковатые руки, тенями верхушек. Будто готов был поглотить её, сделав частью себя.        — Тогда не будем прощаться, — кивнул Николай, обернувшись к Бинху. Тот стоял чуть поодаль, один. Куда он увёл графа и как тот себя чувствовал, даже знать не хотелось. Надо будет обязательно поблагодарить друга за то, что тот взял на себя в очередной раз грязную работу. Александр, смотревший на него хмуро, исподлобья, будто прочитав его мысли, слегка улыбнулся.        — Что за скорбное выражение лица опять, Николай Васильевич?        — Да так, знаете, — пробубнил смущённо Гоголь, — Не верится, что всё это наконец закончилось.        — Вы так господина следователя того, задушите, — прерывая неубедительные попытки Гоголя объясниться словами благодарности, Бинх поспешил помочь ему дотащить на руках Якова Петровича. Николай плёлся за ними, заглядывая в спокойное лицо Яши. Не мог он налюбоваться ликом любимого человека, не хотел покидать его более ни на минуту…        — Вы тоже это понимаете? — голос Бинха звучал непривычно тихо, но безмолвие утра позволяло услышать каждый шаг и каждое слово.        Тёмный не ответил, лишь коротко поглядел в глаза другу, улыбнувшись.        — Какое прекрасное, спокойное утро, правда? — произнёс он, — Будто заря новой жизни.        Кристально чистое небо проливало на них благодатный утренний свет.

***

       Николай не мог работать и всячески способствовать делам Братства, не навестив кое-кого по утру. Хотя толку от этих встреч было немного, но… может уж в этот раз повезёт? Прокравшись на второй этаж, к спальням, будто бы вор какой, Гоголь подобрался к кровати, с комфортом облюбованной его давнишним гостем.        — Как чувствуете себя, Яков Петрович? — Николай протянул мужчине кружку и присел рядом, на краешек кровати. Подоткнуть бы под бок лишнюю подушку, дабы ещё нагляднее продемонстрировать заботу, да только следователь ещё в первую ночь собрал вокруг себя все до последней. Отказывать ему в избыточном комфорте было бы нетактично — бедный Яков Петрович неприкаянно ночевал на голой земле последние несколько ночей до решающей битвы.        — Отвратительно, — заверил его Гуро.        Николай застал его в очередной раз за чтением. Если подумать, личной библиотеке Гоголя было не потягаться с той, которой владел возлюбленный. А читал он быстро и с большим интересом. Даже сейчас, когда ему предложили альтернативу в виде завтрака, Гуро не спешил к нему притронуться. Такое чувство, что он продолжал читать, отвечая собеседнику коротко, поверхностно, не вникая в суть его вопросов. Благо, что дальнейшая фраза развеяла на время все опасения Николая. Да и Яков Петрович, демонстрируя уважение к беседе, таки отложил книгу в сторону, не забыв отогнуть уголок страницы, на которой остановился.        — А всё потому, — продолжал он, — Что кто-то перестал звать меня по имени. Я понимаю, что мы давно не виделись, но неужто Вы так охладели ко мне? Или обижены? — Яков Петрович смерил его строгим, изучающим взглядом поверх очков.        — Что Вы! Я просто… — юноша замолчал, отводя взгляд. — Как Вы только могли подумать!        Хоть память и вернулась к Яше уже несколько дней назад, вёл он себя как-то… иначе. А, может, и они оба так переменились, что уже не могли общаться так, как раньше. Николай не на шутку опасался, уж не прошла ли их любовь, уж не напрасна ли была жертва Светлого и помощь Марии? Всех тех, кто приложил к этому руку и рисковал чем-то? Чёрт возьми, какие глупости, уж он бы точно не разлюбил! Но как объяснить такую странную вещь, что за всё то время, что провели под одной крышей, они ни разу не смогли поговорить о чём-то действительно важном и наболевшем? Можно было сколько угодно списывать это на тяжелое состояние Яши, что не следовало нагружать его переживаниями, вот только переживания эти не личные, они касались их обоих. И вот эта общая, давящая недосказанность висела над ними, не давая выдохнуть и окончательно возрадоваться победе.        Хотя, видит Бог, каждый из них по-своему старался прорваться сквозь невидимый барьер и заполнить сгустившуюся тишину. Но Гоголь, увы, не интересовался той литературой, которую выбирал для чтения следователь. А Яков Петрович не находил в себе сил, чтобы требовать более частых и настырных ухаживаний. На его жалобы, что утренняя похлебка недостаточно сладкая, Гоголь реагировал слишком буквально и бежал вниз, за вареньем. А требовалось лишь самая малость — поцелуй. Да хотя бы даже в щеку!        — А покрепче чего не сыскалось? — заглянул Яков в чашку, судя по всему, чая. Обыкновенного чая.        — Ты же… Кхм, — осёкся Николай. Но кружку всё же взял в руки, словно убедившись в том, что ошибки быть не могло. — Вы же знаете, Вам нельзя.        Разочарование на лице Якова Петровича показалось Николаю смертным приговором. Он встал, порывисто и резко, решив для себя что-то.        — Я попробую поискать, — и он сделал шаг. Второй… второй не смог. Яков Петрович ухватился в последний момент за рукав его рубашки.        — Гоголь, успокойтесь, это шутка, — глаза Якова Петровича смотрели в упор, широко раскрытые, пригвождая Николая к месту. Кажется, они оба из-за волнения говорили совсем не то, что вертелось на языке. И ошибались оба. — Коля, — выдохнул мужчина, обращаясь к своему писарю так, как давно того хотел. — Что же мне с тобой делать? Так больно мне от того, что отдаляешься ты, — вздохнул он, помяв ткань чужой рубашки в руке, — Если я больше не люб тебе, то только скажи — я пойму и постараюсь принять, правда.        Слабая надежда посетила следователя в момент, когда он, разжав пальцы, вдруг почувствовал, как их несмело сжали чужие.        — Это не так, — шепнул Николай. — И Вы это знаете. Просто… как жить, если…        Если ты больше никогда не попросишь меня отправиться с тобой куда-либо?        Если никогда не обнимешь? Не прижмешь к сердцу?        Если никогда не посмотришь на меня, как прежде? Как тогда жить?        — … если человек, которого я винил в Вашей пропаже и, упаси господь, смерти, на самом деле спас Вам жизнь, обменяв её на свою, — произнёс наконец писатель. И сам подивился тому, как исказили непослушные губы смысл тех слов, что нашёптывало сердце.        — Тот мальчишка, Евгений? — Яков Петрович не выглядел разочарованным. Откровения подобного толка были для них уже в новинку. Он понимал это, в отличие от мальчишки, на глазах которого наворачивались слёзы. — Признаться, я не ожидал, — как-то отчуждённо вымолвил Гуро, — Ты скучаешь по нему?        — Не сказал бы, он — не мой человек и никогда не интересовал меня, как друг и тем более… — замолчал Николай. — Но и не думать о том…        Что не любишь ты меня больше.        Что отдаляешься с каждой секундой, будто вобрал в себя частицу того, кто отдал тебе жизнь, и уже не станешь прежним…        — … что принёс он в жертву, не могу. Он спас того, кого я люблю всем сердцем. Извините, если заставил думать иначе, — Николай подсел ближе к мужчине и, зажмурившись, упёрся лбом тому в плечо. — Я так скучал, Яш, так скучал и ждал встречи с тобой. Я пустил тебя сюда, а сам ночевал в гостиной, внизу. А сам не спал, ворочался во сне, не находя покоя. По утрам, принося тебе завтрак, я боялся, что уже не отыщу тебя, ведь опасности больше нет и ничего не держит тебя в этих стенах. Этот матрас так плох и скрипит, и подушки твёрдые. Не мучай меня более, скажи, ты не уйдешь?        Яков не мог налюбоваться своим глупым мальчиком, не находил в себе сил вклиниться в эту безумную речь. Он хотел бы закутаться в эти слова, словно в плед, и пить по утрам вместо горячего чая — таким немыслимым теплом наполнялось его нутро от звуков взволнованного дрожащего голоса мальчишки. Но даже это не сравнится с поцелуем, который он украдёт прямо сейчас, заставляя Гоголя замолчать.        Поначалу нежно, затем жадно и голодно сминая в поцелуе податливые, раскрытые доверчиво и трепетно уста Коленьки, он дивился лишь тому, как удачно выпала ему судьба быть рядом с ним. Сойтись, разойтись и вот очутиться вместе вновь, в одной постели, хоть и при весьма странных обстоятельствах, но ведущим, безусловно, к этой развязке. Жаль, что столько дней они потеряли, ходя вокруг да около, жаль, что столько ночей упустили, ночуя вдали друг от друга. Но всё менялось, включая настрой Якова Петровича, который вспоминал вновь ожившие перед глазами подробности их первой пережитой близости. И как бы не хотелось повторить прямо сейчас, посреди вороха жёстких подушек и на скрипучем матрасе в комнате Николая Васильевича, он заставлял себя сохранять самообладание до поры. Глядя в глаза напротив, он ответил откровением на откровение.        — Слушай же меня, Николаша. Даже тогда, в Архангельске, когда моя память меня подвела, ты снился мне, чёрт возьми. Я настолько вплавился в тебя, что даже в таком состоянии, посреди затишья, гадал, кто же этот красивый юноша, что является ко мне во снах?        — И я тебя видел, да только не забывал никогда.        — Любить тебя — это дар, — улыбнулся Яков. — У нас был очень тяжелый путь к воссоединению, но мы преодолели его. Мы выиграли нашу битву за жизнь.        Смахнув выступившие на васильковых глазах Коли слёзы, Яков снова поцеловал его, прижимая ближе и жарче, уже не стараясь удержать себя от желания раствориться в любимом человеке. Они так долго ждали, целую неделю блуждая друг около дружки и, пожалуй, целое приключение длиною в несколько лет, находясь поодаль. После всего этого они действительно заслужили счастье.        В конце концов, у них впереди целый день, а после ночь.        У них впереди — целая жизнь.