Шпионская сага. История двадцатая. Осень надежды

Кристиан.       — Я тоже верю в нас.       Почему-то я повторял это снова и снова, опять и еще раз, шаг за шагом идя по зыбкому прибрежному песку. Море справа от меня плескалось обычными на вид белопенными волнами, но если посмотреть на перспективу, дальше до горизонта, гладь была будто покрыта восковой пленкой. И это навевало такое ощущение безжизненности, что в этом море даже пираты показались бы за счастье.       — Хоть какой-то призрак жизни…       Я произнес это вслух и даже не стал поправлять себя. Призрак, как и все по сути, что окружало меня в Безвременье. Но я продолжал идти, совершенно однозначно понимая, что за спиной точно ничего нет. Я шел и шел, сжимая в руках пленку. И думал…       Я уже видел себя двух непростых периодов своей жизни, в каждый из которых я терял Джоанну. И в каждый из них моя жизнь делала крутой поворот, а я — сложный выбор, определявший дальнейший путь. Но после возвращения с острова я ничем таким не отличился. Однообразное существование, девушки, которых я менял как постельное белье каждую неделю — фатального вреда это не принесло, разве что жизнь потеряла всякий смысл. Пока я не нашел его, встретив в метро Жубера. Тогда и начался я нынешний.       — Потеряла…       Я замер, смутно узнавая в звуке воскового моря мягкое перестукивание колес метросостава. Начался… Я нынешний… Жизнь потеряла смысл: пустое существование, когда ты вроде бы есть, дышишь, сердце бьется, но ты — живой труп. И вдруг все началось, воскресло, задышало уже полной грудью, а глаза посмотрели на мир осмысленно, когда я встретил человека, благодаря которому стал тем, кем являюсь сейчас. Будто родился заново.       — Родился… Начался…       Начал жить полной жизнью, а не существовать в череде дней, преодолевая каждый, словно тягучее, засасывающее болото бессмысленного бытия. Я все так же стоял, замерев в рое крутящихся в голове мыслей, точно зная, что среди них та, что сможет помочь мне вернуться.       Да, Жубер, приведя меня в ДГСЕ, остановил мое саморазрушение, дал смысл и цель, стал «отцом», родителем меня нынешнего, такого, за кого наконец не стыдно. Но я не чувствовал, что и сейчас мне нужен именно он, чтобы вернуться. Было что-то другое, ассоциация, параллель, общие точки соприкосновения. Меня никогда не привлекала философия, хотя только так и следовало воспринимать все, что происходило за годы в разведке и вне ее, но здесь, где я находился сейчас, прямых ответов не было. Ничего такого готового на блюдечке. Чтобы вернуться, надо было понять что-то между строк, между мыслей и намеков.       Они были везде, в этом я не сомневался: встречи меня со мной двух периодов жизни; состояние и восприятие земли под ногами, воды, воздуха и света; звуки, последовательность и сочетание происходящего сейчас и здесь со мной — все имело смысл и подсказывало путь.       Я понимал, что иду, ориентируясь исключительно на внутреннее ощущение. Сейчас правда вдоль берега, но точно зная, что отходить от него нельзя. Кромка воды стала моей нитью Ариадны. Глубоко погрузившись в попытки поймать в рое мыслей нужную, я вынырнул из все глубже засасывающего колодца, услышав шорох слева. Звук шел из мутного тумана, густеющего тем больше, чем дальше от берега, и был совершенно точно мне знаком. Словно сыпался песок… Пещеры! Берлинские катакомбы, в которых я едва не погиб во второй раз!       Если похищение в Праге объединить в наркотой в двадцать лет, то в Берлине был второй реальный шанс расстаться с жизнью. И первый, когда я оказался по другую сторону себя. Очередной, после которого я снова начал жить. Сколько раз я потом выкарабкивался, чтобы в который раз начать все заново…       Все странным образом сводилось к слову «начало». Да, мне в очередной раз хотелось начать жить, выкарабкаться, вернуться, но сейчас это была не просто мечта, что вела меня, в этом был и выход. Как Кай в детской сказке собирал из льдинок слово «вечность», так я из роящихся вокруг мотыльками слов должен был собрать ключ и открыть дверь из Безвременья.       Одно я знал абсолютно точно — все сводится к началу, точке отсчета, zero, рождению. Мой взгляд упал на руки, в одной из которых я все еще сжимал непроявленную пленку. А ведь это тоже начало. Пленка — зародыш фотографии, начало памяти. Снова эта ассоциация. Значит, я на правильном пути! Но я-тридцатилетний не только поэтому отдал себе пленку. Что еще это может означать? Это — ключ, но в чьих же он руках?       В следующую секунду я похолодел от догадки, и тут же с моря накатил пронизывающий ветер. Страх. Я все понял, но не мог принять такой цены.       — Слишком большой риск ради призрачного шанса. Меня так долго не было с тобой, милая, я столько тебе не додал, чтобы даже теоретически отнять. Я не готов…

***

      — … жить такой ценой.       Старец вновь замолк, в очередной раз за время происходящего, но сейчас пауза затянулась настолько, чтобы понять, что связь закончилась, хотя из транса старик пока не вышел. Пусть не так, иначе, но в похожем состоянии пребывали сейчас все. Слышать, как посторонний человек, которого вы знаете меньше суток, говорит родным голосом, стало бы шоком для любого. Они не слышали этот голос восемь адских месяцев…       Старец вдруг спокойно поднялся. Не было киношных трюков с выходом из транса, встряхиваний, эпилептических содроганий. Старец просто поднялся. А вот остальных заметно встряхнуло.       — О чем он говорил? Что значит «такой ценой»? — Этьен первым попытался осмыслить услышанное.       — Вы все слышали, — спокойно ответил старец. — Вы слышали каждое его слово, и в них ответ. Я мог бы вам его сказать, но это как с ребенком — если его постоянно держать на руках, он никогда не сделает собственных шагов. Я могу направить, стать проводником, подсказать, но не идти за вас.       Медленно обведя всех взглядом, старец спокойно вышел, оставив их думать.       — Кристиан говорил про начало, — Джоанна пересела на освобожденное Максом место на кровати мужа, сам Макс стоял, замерев соляным столбом. — Рождение. И он обращался к женщине.       — Судя по его словам «меня так долго не было с тобой»… — Этьен с усилием потер переносицу.       — Может, он говорил обо мне? — закончила за него Джоанна. — Рождение. Я родила ему троих детей. Начало. Мы столько раз начинали все заново.       — Похоже на то… — выдохнул, соглашаясь, Этьен.       — Как и его нежелание рисковать тобой, — поддержала Кати.       — Но чего он боится? Почему и от чего отказывается? — нахмурился Леон. — Я ближе вас всех находился к старцу и клянусь, что при этих словах вокруг него стало заметно холоднее. У него изо рта словно холодный воздух вырвался.       — Я сейчас, кажется, во все что угодно поверю, — фыркнул, оживая, Макс, — и даже в то, что через рот этого старика только что был переход между мирами: нашим, где мы, и тем, где застрял Крис.       Макс наконец сдвинулся с места и, обойдя кровать, облокотился на изножье. Он смотрел на Кристиана, прекрасно понимая нежелание друга очнуться, рискуя любимой женщиной.       — Если Крис говорил о Джоанне, думаю, он боится, что, пойдя за ним, она может там и остаться, если вдруг не получится дозваться его, — предположил Этьен и по лицам притихших друзей понял, что и они так подумали.       — Ради него я готова на все, даже остаться там, — не оборачиваясь, уверенно произнесла Джоанна.       Она смотрела на любимое лицо, вдруг осознав, что эгоистично даже хочет этого. Не встань такой выбор, она никогда бы не оставила детей, не отгородилась от них своей болью, зная, как им, маленьким, даже Рону, она сейчас нужна. Но, осознав возможную цену, безоговорочно приняла ее.       — И тебя не отговорить? — Этьен поднял на нее глаза.       Джоанна не сразу, но обернулась, и ей даже не надо было кивать.       — Джо!.. — Кати в один шаг оказалась рядом и мягко подняла ее, горячо обнимая.       Отговаривать никто не пытался. Все просто молчали, переваривая принятое Джоанной решение. Макс кусал губы в стороне, и все знали, что он бы сам бросился по ту сторону, даже если бы ценой возвращения Кристиана был такой обмен — душа на душу. Этьен медленно и тяжело дышал, что означало — он ищет и не находит другого выхода. Леон скользнул ладонью по плечу сдвинувшейся с места Саши, которая подошла и заняла место Джоанны, чьи плечи все так же сжимала Кати. Леон смотрел, как уже Саша, сжав ладонь отца, поднесла ее к губам, что вдруг вздрогнули, а сама Саша зажмурила глаза. Она старалась не плакать рядом с Кристианом, и очевидно в очередной раз сдерживала себя.       Каждый старался держать себя в руках, не давая им опуститься.       — Рон уже совершеннолетний, да и в завещании у меня и Кристиана все прописано, просто выполните, — тихо заговорила Джоанна. Все вздрогнули, но не посмели перебивать. — Если у нас ничего не получится, и я останусь там, помогите Рону, просто будьте рядом с ним и девочками. Тут уже, — Джоанна взволнованно усмехнулась, а скорее губы задрожали, — мне вас не отговорить, но я готова к тому, что на этот раз мы все-таки проиграем. Сашенька, — она обернулась на девушку, — по закону и воле Кристиана ты следующая, кто в мое отсутствие или по причине недееспособности может принимать решения, должна будешь это сделать касательно нас.       — Я уже все решила, — тихо ответила Саша.       Джоанна хотела что-то ответить, но замерла с приоткрытыми губами и вдруг облегченно выдохнула. Тоже все решила…       — Надо найти старца, — обернулась она на друзей.       — Кэтсу Хига ушел в лес собирать травы, — раздался от двери голос. Обернувшись, друзья увидели одного из помощников старца, тот стоял на пороге с кипой чистого белья в руках. — Будет через пару часов.       — Странное он выбрал время, — мрачно усмехнулся Макс, глядя в окно на уплотняющийся дождь.       — Скорее дал нам все обдумать, — вздохнул Этьен.       — Но раз мы уже все решили, — Саша, не вставая, обернулась, — сварю-ка я всем чаю.       Отказываться не стали, и переглянувшись, согласно кивнули. Саша с улыбкой отказалась от помощи Леона, сказав, что справится сама, это дело пяти минут кинуть в керамический чайничек горстку трав.

***

      Старец отряхнул с широкой бамбуковой шляпы воду и, неспешно разувшись, прошел внутрь хижины. Он зажег лучину в фонаре и замер, смотря в его свете, как в мутное стекло окна бьется мотылек. Наконец, тот нашел щелку и вырвался наружу, не отступив, даже попав под крупную каплю, намочившую крылышки, сорвавшуюся, должно быть, с нависающего плетеного козырька. Отряхнувшись, мотылек долетел до лианы и забился среди переплетения тонких прутиков.       — Начало, рождение жизни…       — Вы знали, что приду я.       — Я знал, что вы услышите, — старец, не оборачиваясь, поправил корпус фонаря, захлопнул дверцу и прошел к чайнику. — Сон будет крепким, и все случится, как надо.       — Он упрям, но…       — Вы достойны его. Вы услышали его. Слушайте дальше.       — Я готова.       Старец, все так же не оборачиваясь, бросил в небольшую чашу горстку черных высушенных трав и залил из закипевшего чайника — терпкий аромат земли тут же заполнил хижину. Каменной ступкой растерев содержимое в густую массу, он наконец развернулся.       Содержимого было на один глоток, времени после — увидеть, как дождь сменяется туманом. Но она точно знала, что найдет дорогу.       К нему.       И обратно.