Парень из реалити-шоу

Почти первое, что мне сказали на сеансе борьбы с гневом, – регулярно заниматься спортом. Я решил, что буду заниматься на тренажерах, которые папа хранил в подвале, но тут кое-кто отчислился из своего дурацкого колледжа в первый раз и переехал домой, так что нам пришлось упаковать беговую дорожку, силовой тренажер и стол для пинг-понга и втиснуть их в уголок гаража. Когда я объяснил психологу, что в нашем домашнем спортзале теперь живет мой главный триггер, он предложил мне пойти в нормальный тренажерный зал. Так что на первых порах родители несколько раз в неделю возили меня в тренажерку. А потом я нашел в тренажерке секцию бокса. Я решил начать ходить туда, потому что – потому что мне нравилось бить по чему ни попадя. Когда я сказал психологу, что хожу на бокс, он вздохнул, но в итоге согласился – с одним условием: я ни с кем не боксирую. В смысле, я не буду бить людей. Мне было тринадцать с половиной и я уже много кого побил, так что меня все устраивало. В основном на бокс ходят нормальные ребята, но недавно пришел один новичок с проблемами. На нем можно ставить штемпель с аббревиатурой «ЗЛ». Иногда он смотрит на меня и вызывающе улыбается. Я знаю, что это значит, потому что сам раньше так делал. Его зовут Джеко. Понятия не имею, какое у него настоящее имя. Он вроде как с Ямайки, но на самом деле нет, потому что акцент у него фальшивый. Его родители переехали в Блю-Марш, когда ему было три года, и теперь он обычный парень из семьи среднего класса и мечтает быть таким же бедным, как когда-то его родители, чтобы можно было рассказывать истории о жизни в рыбацком поселке в лачуге с жестяной крышей и быть хоть сколько-то интересным. Думаю, поэтому он и дерется. Потому что средний класс – это смертельно скучно. Вообще я понятия не имею, почему никто не против того, что я хожу на бокс. Это очень иронично. Если я раньше и не мог надрать кому-то задницу, теперь-то я точно могу. И я думаю об этом каждую минуту тренировок: «Надрать кому-нибудь задницу. Н-А-Д-Р-А-Т-Ь-З-А-Д». Какая-то часть меня хочет избить Джеко так сильно, что я даже не против потом всю жизнь за это расплачиваться. В тюрьме я смогу надрать больше задниц, потом все больше и больше, пока меня не убьет кто-нибудь более крупный. Разве не этого от меня все ждут? Тюрьмы или смерти, одно из двух. Тюрьмы или смерти. Я колочу и колочу боксерскую грушу, пока не онемеют костяшки. Иногда они распухают на несколько дней. Этим солнечным воскресным утром мои костяшки трескаются и кровоточат, и я думаю о том, что к старости они будут совсем убитыми и мне, как двоюродному дедушке Джону, будут колоть кортизон, и мне плевать. Я минут пятнадцать прыгаю через скакалку, а потом переключаюсь на пневмогрушу. Ее я люблю больше всего, потому что у нее собственный ритм и я впадаю в какой-то транс. Я люблю впадать в транс. Он меня разворачивает. Целых пятнадцать минут я свободен от толстого слоя полиэтилена, в который я обернут большую часть жизни. Я лучше вижу, слышу, чую. Я что-то чувствую. Иногда у пневмогруши мне бывает так хорошо, что хочется плакать. Но я не плачу. Я просто сбиваюсь с ритма и снова заворачиваюсь в упаковку – с головы до ног. Перед тем как идти на парковку я захожу в соседнее помещение – заброшенный склад, где раньше занимались доставкой посылок. Когда я начал ходить в зал, компания все еще работала, а теперь тут остались только полки и перегородки офисов. Внутри тесно. Я быстро подхожу к ближайшей перегородке. Это единственная гипсокартонная стенка в царстве красного кирпича. Я всаживаю в нее кулак, но этого мало и я пробиваю вторую дыру, пониже, потому что стенка потихоньку кончается. Рука горит, костяшки кровоточат, но мне хорошо. Я отхожу от стены и считаю дырки. Сорок две… Когда я возвращаюсь с бокса-без-бокса, папа давно уже ушел навстречу воскресной порции непроданных домой, а мама вернулась с двухчасовой воскресной прогулки, приняла душ и занимается хозяйством в кухне. Она любит заниматься чем-нибудь в кухне. Будь на то ее воля, она жила бы в кухне и все были бы счастливы. А если бы кто-то не был счастлив, мама взбила бы ему коктейль и все стали бы счастливы. Или просто отправилась бы на очередную прогулку. На выбор. После душа я сажусь за стол, а мама ставит передо мной завтрак. Яичница, жареные ломтики индейки и стакан воды. На столе стоит новая ваза, напоминающая мне о ТелеТёте. Думаю, я наложил на этот стол раз десять. Может, больше. – Хорошо потренировался? – спрашивает мама. – Ага. Набрал хорошую скорость у пневмогруши. Шикарная вещь. – Рада за тебя, – отвечает мама. Искренне. – Ага. – Рада, что ты нашел этот зал, – добавляет она. – Я даже не знала, что он там есть. Мама кладет вилку на край тарелки и съедает горсть каких-то подозрительных таблеток – витаминов, пищевых добавок и что там еще хронические спортивные ходоки едят, чтобы не раствориться в воздухе. Думаю, не ошибусь, если скажу, что при росте в сто шестьдесят сантиметров мама наверняка весит меньше сорока пяти килограмм. – Я пойду закуплю кое-чего к Рождеству, – сообщает мама. – Папа вернется к четырем. Покажешься к ужину? Когда я открываю рот, чтобы ответить, из подвала раздаются ритмичные звуки: «Ба-бам, ба-бум! Ба-бам, ба-бум!» Мама на автомате встает, включает на полную воду в мойке, загружает посудомоечную машину и запускает ее, хотя она не загружена даже наполовину. – Не-а, сегодня двойная смена. Вернусь только после хоккея. Наверно, в десять. Там и пообедаю. – Я смотрю на часы. Десять-тридцать. К одиннадцати мне нужно быть в РЕС-центре. – Блин, мне пора идти. Если бы я несколько лет назад так небрежно обронил при маме «блин», она бы меня отчитала. Сейчас она, наверно, даже не расслышала за шумом машины и «ба-бам, ба-бум». – Оставь тарелку, я помою, – отвечает мама. – Хорошего дня. – Спасибо, тебе тоже. Как мило. Как много добра принесла нам няня! Одиннадцать лет назад мама отмывала этот самый стол от моего дерьма. Теперь она предлагает помыть мою тарелку, чтобы я успел на работу. Какие мы все вежливые и заботливые! Какое «пи-иемлемое» поведение!