Парень из реалити-шоу

Я не появляюсь в секции бокса до конца недели. Я не хочу отправляться в тюрьму из-за этого идиота Джеко. Они наверняка и об этом снимают реалити-шоу. «Подростки в тюрьме». «Прыщи и прутья». Мне наверняка хорошо заплатят за участие. Вся моя жизнь – последствия одного дерьмового шоу. Лучшее что они могут придумать – снять еще одно шоу о том, как я качусь по наклонной. В среду мне очень хочется пойти потренироваться, потому что мне не хватает физической нагрузки, но вместо этого я покупаю себе пневмогрушу, и когда папа приходит с работы, мы вешаем ее в гараже рядом с ржавым турником. Папа встает к груше, но не может поймать ритм. Я показываю ему, как это делается. Он улыбается. Потом хмурится. Потом из подвала доносится ритмичный стук и мы поспешно выходим из гаража. Папа смешивает себе коктейль и удаляется в берлогу. Мама швыряет в кухонный комбайн первые попавшиеся фрукты и овощи и делает вид, что готовит какое-то экспериментальное фруктово-овощное пюре, хотя все мы знаем, что она просто пытается заглушить шум снизу. Я впервые задумываюсь, ради нас она все время заглушает звуки или для себя. Потом я задумываюсь – и тут же жалею об этом, – занимаются ли этим они с папой. «Ты знаешь свою маму». Я отправляюсь в свой счастливый уголок и перед сном проживаю час Джердня. Джердень заканчивается уютным вечером. Мы с папой играем в пинг-понг в подвале. В Джердне в подвале все еще папин тренажерный зал, так что я занимаюсь со штангой, а папа бегает по беговой дорожке, потом я занимаюсь с новой пневмогрушей, потом мы снова играем в пинг-понг и папа побеждает. Потом мы поднимаемся наверх и папа не предлагает мне выпить и не пьет сам. Мы едим апельсины за кухонным столом, а мама рассказывает нам забавные случаи с работы. Да, в Джердне мама работает. Она не только переворачивает страницы журналов, притворяется, что готовит фруктовое пюре, и практикует спортивную ходьбу, и на столе нет никаких самодельных украшений. Потом звонит телефон – это Лизи и она просит позвать меня, потому что в Джердне Лизи звонит домой и разговаривает со мной. Мы целый час обсуждаем, как дела в университете и как живется в Глазго. Потом мы с родителями играем в «скрэббл», и я выигрываю. Мама с папой дают мне пять. Я набрал 233 очка. Мне снится сон, от которого в пятницу я просыпаюсь в четыре утра. Я не могу заснуть обратно, потому что не понимаю, что значил сон, но знаю, что что-то важное. Сон такой. У меня что-то застряло в носу. В левой ноздре. Я подхожу к зеркалу, задираю нос и вижу в нем что-то огромное, похожее на огромную козявку. Я сую палец в ноздрю и выуживаю конфету «Hershey’s Kiss» в новенькой обертке. Из нее даже торчит бумажная наклейка с надписью «Kiss». Во сне я подумал: «Почему же она не растаяла?» Потом подумал: «Она в обертке, почему бы не съесть?» Я разворачиваю конфету и ем. Думаю, сон показывает, насколько я неадекватен. Сон показывает, что можно есть козявки из носа и видеть в них дорогие конфеты. Последний час в коррекционном классе проходит прекрасно. Мы снова играем с линейными уравнениями – теперь с двумя переменными. Дейрдре снова притворяется, что флиртует со мной. Флетчер лучится радостью и поддержкой, как будто не знает, кто я такой. Как будто думает, что не зря тратит на меня время. Разве он не видит, что перед моим носом навеки повис микрофон? А отражатели? А прожекторы? Разве он не видит, как ходит со мной по школе оператор? Разве не сверкает у меня на груди полная черных пятен таблица моего поведения? После школы мне сразу нужно идти на работу. Бет просит меня поработать в пятом окошке, а я говорю, что не могу: – Мне нужно работать в седьмом, помните? Она вздыхает: – Но оттуда же ближе к кулеру и прочему! Я развожу руками: – Мне правда нужно седьмое окошко. Она кивает и просит женщину из седьмого окошка перейти на пятое. Она меняет местами кассы, хотя мы еще не открывались и в них обеих лежит по сто пятьдесят долларов. Потом она снова вздыхает. – Все в порядке? – спрашиваю я. – Да, тяжелый день. Никогда не видел ее такой подавленной. Бет шикарна. Она всегда шикарна. Я бы влюбился, если бы ей не было под пятьдесят. Она полная моя противоположность – она живет с собственном солнечном штате. Сокращение «СШ». СШ и ЗЛ расположены на противоположных побережьях. На ее побережье сплошные пляжи и волны под семьдесят пять градусов, а у меня скалы и ледяная вода. – Я могу чем-нибудь помочь? – спрашиваю я. Она качает головой и устало улыбается: – Ты можешь проследить, чтобы всем хватало льда. Я слежу, чтобы всем хватило льда, заворачиваю хот-доги и делаю все, чтобы Бет перестала вздыхать. Она не должна быть такой. – Эй, Срун! – кричит из прохода Николз. – Сегодня ты будешь хорошим мальчиком или мне придется спустить на тебя Тодда? Тодд, похоже, жалеет, что пришел с ним. Николз ведет себя по-идиотски, а еще Тодд прекрасно знает, что я вырублю его с закрытыми глазами. Я продолжаю заворачивать хот-доги и слышу только шум в ушах и биение собственного сердца. А потом появляется она. Она стоит рядом и говорит: – Джеральд, давай я тебе помогу? Я ошеломлен и не знаю, что делать и говорить, так что я просто киваю и мы молча вместе заворачиваем хот-доги. Она берет большие хот-доги и заворачивает в серебряную обертку, а я заворачиваю обычные в синюю. Остальные пять кассиров занимаются чем-то еще. Мне плевать. От нее пахнет ягодами. – Почему ты все время в седьмом окошке? – спрашивает она. – Не знаю. – Правда не знаешь? – Меньше народу. И нет аппарата для расчета картой. – Ой, ненавижу его, – кивает она и морщит нос. – Ага. – Ага. Я минуту думаю, как продолжить разговор, и спрашиваю: – Так, может, тоже сменишь окошко? Второе и пятое тоже не принимают карты. – Во втором я стоять не могу, – отвечает она, – потому что, – ее голос падает до шепота, – мне нет восемнадцати. – А в пятом? – Мне… мне просто нравится первое окошко. Там я чувствую себя как дома. – Я не отвечаю, и она добавляет: – Теперь ты, наверно, считаешь меня странной. Ее лицо вытягивается. – Нет, я… я всегда в седьмом окошке по той же причине. Мне здесь нравится. Я не добавляю, что мне здесь нравится потому, что в первом окошке работает она и я в нее влюблен, хотя мы даже не знакомы. Нет, этого я говорить не стану. – Ага, – отвечает она. – Думаю, у всех есть свои странности.