Парень из реалити-шоу

В субботу мне нужно быть в РЕС-центре к одиннадцати утра: там выступает цирк. В девять я уже сижу за обеденным столом с мамой и папой. Мы ведем себя очень прилично: мама читает выпуск «Мира ходьбы», а папа рассказывает о прекрасном доме на другом конце города с плавательным бассейном под крышей и тремя верандами. – Просто шикарный дом, и продается за четверть настоящей цены. Сам бы купил, если бы мог. Он выкладывает на стол распечатки с фотографиями, мама отрывается от журнала и смотрит на них. Шум внизу начинается тихо – с парочки взвизгов и тихих звуков, как у стиральной машины. Потом по накатанной: «ба-бам, ба-бум, ба-бам, ба-бум, ба-бам». Я рассматриваю фотографию из электронного каталога недвижимости. Бассейн, похоже, хорошо подогревается, а еще туда можно столкнуть Ташу и списать на несчастный случай. Или обвинить мистера Крысюка Фургонса. – Действительно, купи, – отвечаю я. Мама хмыкает через нос, выражая крайнюю степень скептицизма. Я пододвигаю к себе другие фотографии. Это действительно обалденный дом. Даже с учетом всех реалий рынка мы останемся в плюсе, если продадим наш дом и переедем. Там больше участок. Другая школа. Возможность начать жизнь заново. Может быть, мы сможем съехать, когда Таша куда-нибудь выйдет, и забудем сказать ей наш новый адрес. «Ба-бам, ба-бум, ба-бам, ба-бум». – Наш дом же можно дорого продать, да? – уточняю я. Папа кивает: – Как минимум за четыреста. Как минимум. – Никуда мы не переедем, – припечатывает мама. Она встает, открывает нижний ящик шкафчика у раковины и достает миксер. – Я не съеду из огороженного товарищества в какой-то домик посреди леса. Здесь я чувствую себя в безопасности. Мама открывает холодильник, наливает в миксер яблочного сока и йогурта и заводит его. – Мы сэкономим на взносах в товарищество! – кричит папа, перекрикивая миксер. – И на налогах! Мама включает миксер на полную мощность. Мы все еще прекрасно слышим «ба-бам-ба-бум-ба-бам-ба-бум» из подвала. – Ага, – поддакиваю я папе. – А еще там не будет крыс в подвале. Папа собирает документы и фотографии и кладет обратно в папку. Мама стоит и делает вид, что делает смузи, хотя мы все знаем, что это не так. Я встаю, подхожу к двери подвала, пинком распахиваю ее и ору: – Боже, да прекратите вы на хрен или нет? Пора взрослеть и съезжать! Заткнитесь уже к черту! – Я хлопаю дверью. Мама выключает миксер, и мы молча смотрим друг на друга. Родители смотрят на меня с таким видом, как будто я только что выстрелил в ногу медведю – как будто здесь на нас может напасть медведь. Я смотрю на родителей с таким видом, как будто я не против встретить медведя. Я и его могу убить голыми руками. Через несколько секунд шум начинается снова, причем очень громко, и Таша нарочито вульгарно стонет, и папа встает, замачивает тарелку и ставит ее в раковину, а мама стоит у миксера, положив левую руку на крышку, а правой нащупывая кнопку «перемешать», а потом мы слышим, как они оба… ну, знаете… завершают, и через пятнадцать секунд Таша стоит в кухне в купальном халате. Мы с родителями просто застываем и разглядываем ее: ее только что осеменили, ее волосы стоят дыбом, щеки порозовели, вчерашний макияж обтек вокруг глаз. – Что, завидуешь, мелкий ханжа? – спрашивает она. – Слушай… – начинает папа. Это он так пытается… что? Оправдать мое ханжество? Вряд ли. Таша подходит ко мне и толкает в грудь: – Мудак. Я молча принимаю удар. Вдыхаю. Выдыхаю. Не реагирую. Я наслаждаюсь каждой миллисекундой, когда я ее триггер, а не наоборот. Она снова толкает меня. Мама кладет ей руку на плечо. – Этот дом такой же мой, как и твой! – говорит Таша. – Я могу заниматься в своей комнате чем хочу. – Ладно, – твердо произносит папа, надеясь, что она поскорее ускачет в свою нору. – Ничего не ладно! – возмущается Таша. – Он двинутый! – Вы действительно слишком шумите, – вмешивается папа. – Тут он прав. – Дуг, мы дали ей ме… – начинает мама. Таша поворачивается ко мне: – Джеральд, кстати, почему ты так помешан на сексе? – она стоит в паре дюймов от меня, скрестив руки на груди. – Не можешь найти девушку? Я воображаю, как она заорала бы, если бы я схватил ее и положил ее руку на горелку, где мама грела чай. Я воображаю идеально круглый ожог на ее пальцах. Вдыхаю и выыхаю. – Таша, – произносит мама. Таша продолжает дразнить: – Никому не нужен наш маленький двинутый срунчик! Я настоящий вождь. Не говорю ни слова. У меня даже давление не поднимается. Она сверлит меня взглядом. Я сверлю взглядом ее. Мама с папой на секунду замирают, а потом произносят что-то типа «эй» или «ну-ну» или «хватит». Когда Таша понимает, что так ничего не добьется, она наклоняется к моему лицу и берет меня в свой фирменный захват: зажимает мой нос между костяшками среднего и указательного пальца и закрывает мне губы большим пальцем. Она сильно защипывает нос, и мне больно. – Я всегда знала, что ты не по девушкам, – произносит она. – Это многое объясняет… Мама с папой превращаются к две бесформенные кучи безжизненной, беспомощной плоти. Вождь внутри меня исчезает. Я больше не радуюсь. Я возвращаюсь в реальность. Я тону прямо у себя на кухне, а людям вокруг плевать, утону я или нет. Они просто стоят и смотрят. Это домашняя расчлененка, реалити-шоу. Когда у меня кончается воздух, я впадаю в панику. Я вспоминаю, что у меня есть руки. И зубы. Так что я хватаю ее руку и впиваюсь в нее зубами. Сильно. Как вцепился бы тигр – тот самый тигр, который в восьмом классе погрыз Тома Забыл-Фамилию. Я прекращаю быть собой. Я вижу себя под углом обзора камеры, когда-то висевшей на стене кухни. Мои полоски великолепны. В мире нет ничего столь же оранжевого. Я вижу, как вытираю кровь Таши о мамино снежно-белое кухонное полотенце и ухожу на работу. Потом я выключаю реалити-шоу. В Джердне я ем мороженое и несусь по шоссе со скоростью около 234 миль в час. Наверно, я пропустил пару светофоров. Я не знаю. Я могу ехать по встречной. Мне четыре года. Таша называет меня гомиком и держит мою голову под краном в ванной. Я не знаю, как водить машину, но мне нравится садиться на место водителя и играть. Мне шесть лет. Таша называет меня гомиком и закрывает мне рукой нос и рот, когда я сплю. Я обожаю кататься на блестящей машинке из супермаркета, которая ест монетки. Мне семь лет. Таша называет меня гомиком и пытается задушить подушкой с дивана в гостиной. Я катаюсь в детских гоночных машинках на сельской ярмарке. Мне почти семнадцать. Таша говорит, что я не по девочкам, и практикует на мне свой захват прямо посреди кухни на глазах у родителей. Я веду машину сквозь мокрую черную дыру и никогда не вернусь обратно.