Парень из реалити-шоу

В понедельник утром я снова вхожу в кабинет Флетчера в боевой раскраске. Дейрдре как раз рассказывает всем, что теперь у ее кресла есть подушка с подогревом. – Я не хотела никого злить! Это был милый подарок, – объясняет она. – Только у меня попа потеет. Мальчик по имени Келли и Карен надрывают животики. Мистер Флетчер вместе с ними. Я сажусь и смотрю на Дейрдре. У нее очень нежная и мягкая кожа. Это понятно даже на вид. Ее голова всегда чуть-чуть наклонена влево, а волосы всегда торчат в разные стороны, сколько бы ее сиделка их ни расчесывала. Дейрдре умнее нас всех. Возможно, умнее Флетчера. К сожалению, ее тело плохо работает, поэтому она застряла среди нас. У меня в голове еще не затихли барабанные ритмы, которые я слушал по дороге в школу. Сегодня все это кажется глупостью. Какой из меня вождь? Будь я вождем, я был бы уже в Филадельфии с цирком. Будь я вождем, я поцеловал бы девушку из первого окошка. Я бы учился по обычной программе. Я бы сам выгнал Ташу. Утром она встала пораньше и крикнула мне вслед: «Хорошего дня, неудачник!» Мама стояла рядом и все слышала. Сколько боевой раскраски надо нанести, чтобы это замазать? Как громко надо бить в барабаны, чтобы заглушить этот шум? После второго урока коррекционный класс расходится в разные стороны. Кто-то идет на другие уроки, кто-то пораньше обедает. Я собираю вещи и направляюсь в раздевалку спортзала. Там не происходит никакой дичи, и урок проходит нормально, потому что теперь Николз может поболтать с новичком и не обращает на меня внимания. Я слышал, новичок только что переехал из Нью-Мехико. Он очень хорошо играет в мини-футбол. Мы играем чем-то вроде теннисного мяча-переростка. Это весело: мяч очень быстро скользит по гладкому лакированному деревянному полу. Я играю защитником. Я всегда играю в защите, потому что быть нападающим – все равно что напрашиваться на драку. Если бы меня подпустили к мячу, я бы, наверно, забил гол, но по пути я мог бы случайно кого-нибудь ударить. Значит, меня посадили бы. И сняли бы реалити-шоу о подростках за решеткой. «Юные заключенные. Мальчиков закрыли». Так что я защитник. Сегодня мне повезло: почти ничего не надо делать, потому что силы команд не равны, моя все время забивает и до наших ворот почти ничего не долетает. После физкультуры мы расходимся по раздевалкам. Ко мне подходит новичок: – Эй, Срун, видел тебя по телеку. – Николз хихикает. – Ну и больной же ублюдок ты был в детстве, чувак. Я не отвечаю. Я молча подхожу к шкафчику и начинаю переодеваться. Но новичок не замолкает: – Ты все еще так делаешь? – спрашивает он. – Ну, срешь на все подряд? – Я молчу. – Имей в виду, тебе меня не побить. Я, может, еще более чокнутый, чем ты. – Он тыкает меня в бок, чтобы я на него посмотрел. – Ну просто имей в виду. Мы смотрим друг на друга безумным взглядом. Он на меня, я на него. Он делает бешеные глаза, я отвечаю тем же. Наконец я побеждаю, и он отстает. Я заканчиваю переодеваться, выхожу в коридор и нацеливаюсь на кафетерий. – Джеральд! – слышу я, выходя из раздевалки. Я поднимаю взгляд: это девушка из первого окошка. – О, привет, – говорю я. – Привет, – отвечает она. – Привет. Она наклоняет голову набок и хмурится: – Все в порядке? – Да, конечно. Физкультура бесит просто. – Жестко бесит. – Ага. Кто еще такое скажет – «физкультура просто жестко бесит»? Обожаю ее. – Т-ты еще с нами? – Ага, – отвечаю я. – Иду обедать. А ты? – Туда же. Ну что, сядем вместе, и пусть все фрики о нас сплетничают? Я много что могу на это ответить. Первое, что приходит в голову: «Оно тебе точно надо». И второе: «Оно тебе точно надо?» Почему она ведет себя так, как будто перед ней не Джеральд «Срун» Фауст? – Ладно, – произносит девушка из первого окошка. – Видимо, это значит «нет». – Нет-нет-нет! – протестую я. – Да. Это было «да». Я просто… никогда ни с кем не сидел за обедом. И, понимаешь, я… ну ты знаешь. – Нет. Ну и что ты? – Я, ну, я… – начинаю я. – Я не считаюсь особо крутым. Она улыбается: – Добро пожаловать в клуб, Джеральд. Я тоже не крутая. Больше тебе скажу, я совсем не крутая. И мне нормально. А тебе? Мы уже вошли в кафетерий, и девушка из первого окошка направляется к столику на двоих в уголке. Люблю столики. С ними кажется, что обедаешь не в столовой, а почти что в ресторане. К тому же, там не слишком много места. Никто не помешает. Она первой кидает на стул свои два рюкзака, и я следую ее примеру. Мы оба достаем коробки с ланчем, и она спрашивает: – Ты знаешь, как меня зовут? – Конечно, – отвечаю я. – Тогда почему ты ни разу не назвал меня по имени? – Ханна, – произношу я. В моей голове звучит: «Ханна-Ханна-Ханна-Ханна». Похоже, Ханна довольна. – Отлично, теперь мы можем звать друг друга по имени. Что у тебя тут? – Она указывает на мой обед. Сегодня мама положила мне мой любимый сэндвич с цыпленком и салатом. – Цыпленок с салатом, – отвечаю я. – И яблоко, – добавляет она. – А это что, суп? – Протеиновый коктейль, – поднимаю я термос. – Моя мама верит в силу протеинов. – Поняла. Она вываливает на стол содержимое своего коричневого пакета: две пачки кексов с арахисовым маслом, маленькая пачка «доритос», пакет печенья и кола. – Как можно видеть по меню, моя мама не верит ни во что. – Я киваю и улыбаюсь: у нее уморительные шутки. – Меняю половину сэндвича на пачку кексов, – предлагаю я. – По рукам. Она протягивает руку ладонью вверх, я кладу на нее половину разрезанного по диагонали сэндвича и забираю себе оранжевый пакет. Она вгрызается в сэндвич и говорит с набитым ртом: – Боже, там что, яблоко? – И виноград. – Охрененно! – говорит она таким тоном, как будто никогда не ела ничего кроме кексов и печенья. Некоторое время мы просто едим. Она просит попробовать протеиновый коктейль; я предупреждаю, что пью самый простой, безвкусный, но она настаивает, а потом жалуется, что он безвкусный. Я пью коктейль, а она расправляется с колой. Кексы я приберегаю на потом: это было мое любимое лакомство, пока ТелеТётя не сказала маме, что нам всем пора завязывать со сладким. – Мне очень понравились твои друзья, – замечаю я. – Нейтан и Эшли? Да, круче них только яйца. – Как вы познакомились? – Мы с Эшли вместе работали на моей последней работе. Она была официанткой, я – на подхвате. Наш шеф был кретином. Мы подружились и жили долго и счастливо. – Круто. Я думаю о слове «подружиться». Кажется, из-под такого количества полиэтилена я это сделать не смогу. Вдруг я осознаю, что мне не хочется никого убить уже минут двадцать. Может, даже больше. Может, с начала дня. Не знаю. Мне не хотелось убить новичка в раздевалке, хотя он вел себя как сволочь. И Николза убивать мне тоже не хотелось. Через пять минут молчание начинает действовать нам на нервы. Я вижу, что она тоже сходит с ума, но не могу придумать какую-нибудь умную фразу и продолжаю молчать. Я пережевываю каждый кусок раз по пятьдесят. Он напряжения я начинаю потеть. Наконец она нарушает молчание: – Итак, ты знаешь мое имя и мы едва вместе не сбежали с цирком, но я все еще не знаю, друг ты мне или нет. – Конечно, – отвечаю я, – я твой друг. – Ты неразговорчивый. – Наверно, я просто не привык с кем-то разговаривать. – И все же ты мой друг? Мне хочется сказать, что она моя девушка, но это кажется неправильным. Роджер бы не одобрил. Поэтому я киваю. – Если ты мой друг, то тебе нужно знать, что я все время ношу ее с собой и тебе нельзя туда заглядывать, – говорит она, доставая из заднего кармана маленькую книжечку. – Я уже видел, как ты там что-то пишешь. Ну, на работе. – Ну? – Я не хочу туда заглядывать. В смысле, если ты об этом просишь. – Я ни о чем не прошу. Я просто говорю, что, если мы друзья, ты соблюдаешь мои правила, – объясняет она. – У некоторых моих бывших так называемых друзей были с этим какие-то проблемы, так что лучше я сразу скажу. – Ясно, – отвечаю я, – а какие тут могут быть проблемы? Она уже разложила книжечку на колене и что-то пишет. – Они думали, что я пишу о них. – О как. – Да, я о них писала. Но это все равно не их дело, – добавляет она. – Можешь не спрашивать, да, о тебе я тоже там писала. Ну что, я тебя предупредила, и если мы друзья, с книжечкой ты тоже дружишь, ладно? Она опускает взгляд и продолжает писать. – Меня устраивает, – отвечаю я. «Ханна, Сруна устроит что угодно». Пока она пишет, у меня есть минутка на размышления. Наверно, раз уж мы начали ставить условия и рассказывать о себе, мне тоже нужно что-то сказать. Хоть что-то. Потому что она относится ко мне как к нормальному человеку, хотя должна уже знать, что я тот самый Джеральд. Младший из троих детей. Парень из реалити-шоу. – Ханна? – зову я. Она поднимает глаза. – Раз уж к тебе прилагается книжка и мы все равно друзья, мне нужно кое в чем убедиться. – Она делает мне знак продолжать. – Ты ведь знаешь, какая хрень происходила в моем детстве? Ну, вся история с телешоу. Ты знаешь, как я получил прозвище и почему меня не любят. Тебя все устраивает? В смысле, не то, что я вот такой, потому что я не такой уже очень много лет, но… ну, тебя устраивает, что я когда-то был таким? И все прочее? – Она улыбается, но ничего не говорит. Я позволяю себе поделиться с ней своими нервами: – Вообще мне нельзя доверять девушкам или встречаться с ними, потому что специалист по борьбе с гневом говорит, что девушки – плохая идея, и, я боюсь, в качестве друзей, может быть, тоже. В смысле, мне все нравится и я не собираюсь никого быть, но… я… ну… черт, я несу полную чушь. Она подается вперед: – Я знаю, кто ты такой. И мне плевать. Ты хороший парень. У меня тоже есть мозгоправ, – продолжает она. – Она говорит, я должна одеваться так, как будто мне хоть чуточку не наплевать, но я не совсем понимаю, на что мне не должно быть наплевать. Одеваться так, как будто мне не наплевать? На что? Понимаешь? На что мне не надо плевать? – У тебя есть мозгоправ? – переспрашиваю я. – А у кого их нет? – Наверняка есть такие, – отвечаю я. Роджера нельзя назвать мозгоправом. Но вообще, я думаю, вещи близкие. – Ну, у меня есть психолог, у тебя тоже, значит, нас уже двое, а больше у меня друзей нет, так что по моему опыту – да, психолог есть у всех. Ханна косится на большие настенные часы и продолжает писать в книжечке. До сих пор я думал, что я единственный подросток в Блю Марш, у которого достаточно проблем для визитов к психологу – или к Роджеру, который притворяется психологом. Я оглядываю кафетерий и не вижу никого, у кого было бы хотя бы близко столько же проблем, сколько у меня. Даже у Ханны. Но, может быть, я ошибаюсь. Может быть, у других тоже есть клубок проблем. Просто это не показывали по телевизору и… ну, не запечатлели на лице Тома Забыл-Фамилию. В моем кармане вибрирует телефон: Джо-младший что-то прислал. Картинку. Это фотография клоуна-стоматолога с огромными щипцами, который пытается сам себе выдрать зуб. Я увеличиваю снимок и показываю Ханне. – Говорю тебе, друг, – произносит она, – мы совершили ошибку. – Не знаю, – отвечаю я. – Теперь нам придется придумать другой план, как выбраться к черту из этой дыры, – говорит девушка и продолжает писать в книжечке. – Ты об этом и пишешь? – Да. – Ты записываешь план, как отсюда выбраться? – Да, – отвечает она. – Мы сами себя похитим. Я хихикаю, потому что принимаю это за шутку. – Я не шучу, – говорит девушка. – Я записываю список требований.