Парень из реалити-шоу

Папа сидит и ждет меня в гостиной, не гася света. Я вхожу домой без десяти два, потому что ехал от дома девушки из первого окошка длинной дорогой. Наверно, папа успел выпить лишнего. – Я думал, ты не вернешься, – произносит он. – Я и не собирался. – Вот блин, я уже почти сдал твою комнату, – шутит папа. Точно напился. – Хочешь тоже? – Он поднимает стакан. – Не, – отвечаю я, – с ног валюсь. Был длинный день. – Хоккейный матч? – Цирк, – напоминаю я. – А, точно! Цирк. Надеюсь, хотя бы без животных. Как говорит твоя мама, бедные цирковые животные – самое печальное зрелище на свете. «Но она же собственными руками превратила всю нашу семью в цирковых животных?» – хочется спросить мне, но я удерживаюсь. – Никаких животных, – говорю я вслух. Папа болтает лед по пустому стакану и вздыхает: – Блин, Джер, вот что я тебе скажу? – Не знаю, пап. Не знаю. – Я не могу взять и выгнать Ташу, – продолжает он. – Но я тоже не хочу, чтобы она тут жила. – Как это – не можешь выгнать? – Папа только вздыхает. – Я не могу жить с вами, пока тут есть она. Папа смеется: – Знаешь, я сегодня посмотрел тот дом, ну, с бассейном и верандами. Мы могли бы свить там прекрасное холостяцкое гнездышко. Я могу только сверлить его взглядом. О чем он вдруг заговорил? Он хочет уехать от мамы? Вдвоем со мной? Это просто пьяный бред? – Ты серьезно? – спрашиваю я. – Насчет чего? – Насчет всего. Или хоть чего-нибудь. – Не знаю, сынок, – произносит папа. – Лизи уехала. Ты скоро тоже уедешь. Я еще не ушел только ради вас. То есть, не пойми меня превратно, я люблю Ташу, она моя старшая дочь и все дела, но она изгадила мне брак. Просто на хрен взяла и изгадила. Он некоторое время сидит и пытается вспомнить, что хотел сказать, но он слишком много выпил. – Я не могу жить здесь, пока здесь живет она. Больше ничего не знаю, – повторяю я. – Ну, Джер, тогда мы с тобой в одной лодке на одном пороге и гребем одним сраным веслом. Потому что черта с два твоя мама позволит нам продать этот дом и она ни за что не выгонит Ташу. – Можно снимать жилье, – предлагаю я. Папа наставляет на меня крест из указательных пальцев: – Господи Иисусе! Я торгую недвижимостью! Ты погибели моей хочешь? – Ну тогда купи тот дом с бассейном. У тебя есть деньги? – Он мотает головой. – А если добавить то, что я зарабатываю в РЕС-центре? – Ты еще ребенок, – говорит папа. – Какая разница? Я же зарабатываю. – Нельзя так, – невнятно выговаривает папа. – Тогда, если ты не хочешь, чтобы я навсегда сбежал из дома, пора хорошенько поговорить с мамой. И, наверно, с Роджером… Он согласен, что с Ташей надо что-то делать. – Что еще за Роджер? – Специалист по борьбе с гневом, которому ты платишь каждые две недели, – напоминаю я. Как по команде, в подвале поднимается шум. Папа смотрит на меня, и я поднимаю брови: «Ну-ну, попробуй выгреби своим сраным веслом». Я смотрю на папу и понимаю, что он сдался. Ему, вроде, почти пятьдесят. Может, в этом возрасте уже пора сдаваться. Папа меня разочаровывает. Как можно по доброй воле продолжать сидеть в тюрьме после того, как нашел ключ от камеры? Ложась спать, я думаю о триггерной крысе по имени Таша. Потом я думаю о девушке из первого окошка: у нее большие глаза, и в них как будто таится послание для меня, но я не умею читать на языке ее глаз. Я жду не дождусь хоккейного матча, хотя завтра еще и день Скаута и давка будет дикая. Потом я вспоминаю, как несколько часов назад чуть было не сбежал с Джо-младшим и цирком. С …ным цирком. Сейчас я мог бы быть уже на полпути к Филадельфии. Избавился бы от машины. Болтал бы с девушкой из первого окошка посреди полного автобуса незнакомых людей. Готовился бы разгружать оборудование и ставить шатры перед спектаклем. Был бы готов к новой жизни, какой бы безумной она ни была. Но что вообще можно назвать безумным или нормальным, если возможно все, но ничего никогда не происходит?