Парень из реалити-шоу

На работе адская толкучка. Ханна попросила перевести ее в шестое окошко, а Бет помогает нам под тем предлогом, что с вами весело. Поэтому, сколько бы фанатов хоккея ни выстроилось перед нами в очередь и сколько бы подносов горячей картошки она нам ни таскала, мы продолжаем время от времени шутить и придуриваться. Бет тоже любит придуриваться. Меня так и тянет спросить у нее, как это – купаться голышом. Перед самым закрытием к шестому окошку подходит парень с девушкой и заказывает у Ханны два пива. Ханна просит у него документы, он достает из бумажника права и смеется: – Тебе б тоже не помешало показать документы, – произносит он. От его слов у меня мурашки бегут по шее. Мне не нравится его тон. Я встаю на шаг ближе к окошку Ханны и готовлюсь драться. «Я Джеральд, и я с рождения готов надрать тебе задницу». Он дает Ханне права. Подходит Бет, чтобы налить пиво. – Проблемы с математикой, детка? – спрашивает он. Ханна смотрит на него поверх очков: – Что ж, поздравляю, вам двадцать два. – Говорят, мужчины с возрастом выглядят только лучше. Бет наливает пиво и смотрит на его девушку, смотрящую прямо перед собой взглядом загнанного кролика. – Правда? – спрашивает Бет. – Я слышала, женщины тоже. – Ты, видимо, исключение. Бет отдает ему оба пива, и я до последнего надеюсь, что она его обольет. Или уронит кружку. Или выплеснет пиво ему в лицо. Ханна все еще не понимает, что происходит. Я вижу, как она медленно начинает хмуриться. – Тебе, придурок, никакое время не поможет, – вступаю я. Видите? Я как машина. У меня есть переключатель, и им щелкнули. Он фыркает: – Что-что ты сказал, мелкий? – Я сказал, – произношу я и так повышаю голос, что на шее выступают жилки: – Такому стремному кретину как ты никакое сраное время ни хрена не поможет, понял, идиот? – Я улыбаюсь: – Теперь расслышал? Он стоит столбом, держа в руках два пива. Его девушка что-то неразборчиво говорит. «Давай, пойдем, пропустим игру». Он тоже не слышит. Просто стоит и пялится на меня. Он даже не подозревает, как быстро может оказаться в больнице. Он ставит пиво на стойку: – Кто нахрен твой босс? Бет поднимает руку. – Хочешь, могу облегчить тебе жизнь и ударить первым. Только скажи! – Мне так хочется его ударить, что я надвигаюсь на него. Он поворачивается к Бет: – Уволь его немедленно? Бет наклоняет ухо поближе и подносит к нему ладонь: – Извините, я слишком стремная, чтобы вас слышать. Не могли бы повторить? Он несколько секунд сверлит нас взглядом, потом забирает пиво и уходит. Бет дает мне пять: – Все в порядке? Я киваю: – Ты просто красотка. Не слушай этого дебила. Ханна поддакивает, но она в каком-то заторможенном состоянии. Например, она по-прежнему хмурится. Как будто на минуту запаздывает. Уж я-то знаю, что такое путешествовать во времени. По дороге к парковке Ханна признается: – Ты меня напугал. – Чего? – Ты меня напугал, – повторяет она. – В тебе… больше, чем кажется. Не знаю. Просто забудь. – Забуду, если ты тоже забудешь. Я понимаю, что мы оба будем это помнить. Мы молча идем по кварталу. Под фонарем она поворачивается ко мне: – Ты знаешь, что ты очень симпатичный? Я не знаю, что ответить. Не думал, что кто-то еще использует слово «симпатичный». Я склоняюсь перед ним. Оно такое старое, что его говорят только бабушки, а еще оно звучно и настоящее, и я правда чувствую себя… симпатичным. И я улыбаюсь. И мне страшно хочется поцеловать Ханну, но я сдерживаюсь. Сев в машину, я первым делом тянусь к отделению для перчаток и успеваю развернуть открытку, прежде чем Ханна выбивает ее у меня из рук – а она, похоже, пытается. Я вчитываюсь в мелкий почерк. «Дорогой Джеральд! Наверно, еще слишком рано об этом говорить, но, мне кажется, ты лучший друг, какой у меня только был. Это мало что значит, потому что у меня никогда не было лучших друзей. Когда-то я думала, что у меня есть лучшая подруга, а потом она стала интересоваться шмотками и мы в конце концов поссорились. Джеральд, ты мне очень нравишься в том числе потому, что тебе не насрать. Тебе правда не насрать. Конечно, мы мало что откровенно обсуждали, потому что у нас куча правил, но я никогда не думала, что кому-то может быть не насрать на Ханну Маккарти. Все знают, что я дочь мусорщика, и я давно уже решила смириться, потому что с этим ничего не сделать. А ты тот парень из телевизора и тоже не можешь ничего с этим сделать. Сегодня тебе исполняется семнадцать, и я хочу, чтобы ты знал, что ты тот парень из телевизора и, пока ты тут живешь, ты всегда будешь парнем из телевизора, а я всегда буду дочкой мусорщика. И это нас связывает. Нам обоим тут плохо, и я хочу, чтобы мы вместе нашли путь к свободе. От Блю-Марш. От моей жизни. От моего дома и семьи. Я хочу найти этот путь. И, похоже, ты тоже. Девочка с моей прошлой работы тоже хотела найти путь к свободе от семьи, и она в семнадцать вышла замуж. Не волнуйся, я не собираюсь просить тебя жениться на мне. Но мне кажется, что мы с тобой скоро найдем наш путь. Я не выдержу выпускного класса. Я не переживу еще одного дня в шкуре Золушки. Я не переживу еще одного дня судьбы дочери мусорщика. Я хочу быть просто Ханной. А ты чтобы был просто Джеральдом, а не каким-то там парнем из телевизора. В общем, с днем рождения, и имей в виду, что я считаю тебя лучшим другом. Надеюсь, это тебя не пугаешь, потому что ты мне сейчас нужен больше, чем кто-либо и когда-либо. Я почти уверена, что люблю тебя. Ханна» Открытка совсем маленькая, я читаю ее, поднеся к лицу, и держу ее у лица еще полминуты, думая, что бы сказать. – Блин, – произносит Ханна, – мне так стыдно! Я кладу открытку между сиденьями: – Не надо стыдиться. Ты тоже мой лучший друг, и у меня тоже раньше лучших друзей не было. Я просто боюсь. Если мы будем слишком спешить, мы можем… ну, все испортить. – Блин. Я смотрю ей в глаза: – Ханна, я тоже думаю, что люблю тебя, понимаешь? Даже уверен в этом. Но давай не будем спешить? Мы несколько секунд молчим и смотрим себе под ноги. Кажется, Ханна хочет что-то сказать. – Я сделал что-то не то? – Ты тогда меня напугал, – произносит она. Снова. Я и в первый раз, по дороге, прекрасно расслышал. – И? – И я не могу любить человека, который может… ну, ударить человека и насрать, что с ним будет. – Боже, – отвечаю я, ощущая себя Сруном. – Прости меня. – У меня сегодня день рождения. – Помню. Не хотела портить тебе праздник. – Уже поздно. – Но я серьезно. Я не готова навещать любимого в тюрьме, понимаешь? – Боже! – повторяю я. – Да что ты от меня хочешь? – Просто хочу, чтобы ты знал. – Хорошо, я тебя услышал, что дальше? – Ничего. – Черт, теперь я ее напугал. – Я никогда… не ударю тебя и ничего такого. – Черт, – отвечает она. – Джеральд, я не это хотела сказать. – А по-моему, именно это. – Не это! – На ее глазах выступают слезы – в них отражаются огни парковки. – Давай просто попробуем еще раз. – Давай. – Ладно тебе, не злись! – Слушай, ты думаешь, что однажды я тебя ударю. По-моему, это очень хреново. Тебе на моем месте было бы хреново, поверь мне. – Я этого не говорила! – Тебе и не надо было ничего говорить. Я трогаюсь с места и еду к выходу из гаража. Ханна начинает всхлипывать. «С днем рождения, Джеральд». Когда мы выезжаем на улицу и едем к мосту, она начинает нести что-то бессвязное: – Слушай, я неправа, прости меня. Но ты меня напугал. Я думала, ты сейчас его убьешь. У тебя жилка набухла. А еще я знаю, что у тебя все еще вся грудь в синяках после бокса, и я испугалась, потому что не знала, что ты боксируешь, а я ненавижу бокс, потому что он очень жестокий и я не понимаю, зачем люди по доброй воле бьют друг друга, и я просто перепугалась. И нет, не повторяй, я не думаю, что ты можешь меня ударить, – говорит она. – Мне кажется, что мы настоящие соулмейты, а они такой хрени не делают. – Вот как, теперь мы соулмейты? – Не знаю, откуда у меня столько сарказма, но он так и прет. Я делаю ей больно. И не могу остановиться. Потому что мудак. – Вообще-то, я подумала об этом еще три недели назад. – Три недели назад мы еще даже не разговаривали! – возражаю я. Она достает свою книжечку: – Могу доказать. Хочешь, прочту ту запись? – Нет, – отвечаю я. – Я тебе верю. – Ты не злишься? Я вздыхаю. Еще как злюсь. С индексом 00000. Но не на нее. – У меня просто был хороший день рождения, и я не хотел тебя пугать. Я просто немного позабавился. Конечно, я бы его не ударил! – Ложь чистой воды. – Я все-таки зачитаю тебе, – говорит она. – Вот – запись сделана ровно три недели назад. Я поднимаю руку: – Не надо. Ты нарушишь правило номе… какой номер у правила не читать твои записи? Почему у него нет номера? – Потому что это незыблемое правило. – Значит, тебе нельзя читать их вслух. Спрячь книжечку в карман. Некоторое время мы молчим, и она снова кладет руку мне на ногу – около самого колена, – и это снова меня заводит. – Соулмейты, говоришь? – спрашиваю я. Она отвечает: – Ага. Я улыбаюсь. Если мы правда соулмейты, я сэкономил целую жизнь. Но я не знаю, правда это или нет, я завернут в семнадцатилетний культурный слой пленки из лжи и никак не могу узнать правду. Мы незаметно подъезжаем к ее участку. – Уже написал список требований? – спрашивает Ханна. – Попытался начать, – признаюсь я. – Так и не потребовал ничего осмысленного. – Ну и что? Все равно все запиши. Я бы на твоем месте уже завела список длиной в милю. – Видимо, я плохо умею требовать. Она выходит из машины. – И спасибо за открытку! – говорю я. – Забавно, что ты написала, что мне не насрать. Потому что я только и делаю, что на что-нибудь сру. Обычно почему-то никто не в восторге. – Я хихикаю. – А если серьезно, спасибо за открытку, она очень милая. – Всегда пожалуйста. И не забудь послушать диск. – Не забуду. И еще… вся эта любовная хрень… – теряюсь я. – Любовная хрень? Какая романтика. – В общем, давай пока не будем спешить? Эта хрень меня пугает. Дома на кухонном столе меня ждут подарок на день рождения и записка: «Прости, разминулись». Мой подарок – карточка на газ на триста долларов. Я прислушиваюсь к звукам телевизора из подвала и думаю о том, чтобы прямо сейчас собраться и уехать туда, куда только доеду на триста долларов. Перед сном я дважды пересматриваю обалденный номер с трапецией из Монако. Я считаю колеса и перевороты. Циркачи похожи на птиц. Их, наверно, заставляли оттачивать этот номер с самого рождения, двадцать два часа в день, семь дней в неделю, но они кажутся свободными. В воздухе они кажутся свободными.