Парень из реалити-шоу

В день своего семнадцатилетия я просыпаюсь, думая о Ханне. Не в этом смысле. Ладно, в этом смысле тоже. Прошлым вечером, когда мы ехали с работы, я почти сказал, что люблю ее. За последние несколько дней мы знатно повеселились, возвращаясь из РЕС-центра. Мы каждый раз громко включаем музыку, и Ханна подпевает. На выходных мы снова остановились на парковке у бейсбольного стадиона, лежали на траве и смотрели на звезды. В понедельник мы заехали в «МакДональдс» и заказали мороженое с горячей карамелью. А вчера Ханна ела длинную черную лакричную палочку и улыбалась мне с непередаваемым выражением лица. Мне пришлось снова и снова убеждать себя не торопиться. Прошла всего пара недель. «Срун, она не ответит тебе взаимностью. Никто пока не отвечал». Внизу на кухонном столе лежит открытка в синем конверте, и на ней написано: «Джеральду». Рядом лежит мой обед. Мама куда-то ушла, из подвала не слышно звуков размножения грызунов, а папа ушел в шесть: он как раз выходил, когда я проснулся. Я беру открытку и обед и засовываю в рюкзак. «С днем рождения, Джеральд». Теперь, когда я отвожу Ханну в школу, мое утро начинается раньше и пахнет ягодами. Нужно быть в школе к восьми, но я забираю ее в четверть восьмого, чтобы провести немного времени вдвоем. Она стоит у самого конца подъездной дороги, и мы едем задворками. – С днем рождения! – говорит она. – Спасибо. Что подаришь? – Мне нравится твоя рубашка. – Спасибо. С тех пор, как я отвожу Ханну в школу, мое утро начинается раньше и пахнет ягодами. Занятия начинаются в восемь, но я заезжаю за ней в 7:15, чтобы у нас было немножко времени наедине. Она встречает меня в конце подъездной дороги, и мы едем кружными путями. – С днем рождения! – говорит она. – Спасибо, – отвечаю я. – Что подаришь? – Классная рубашка. – Спасибо. Купил на выходных в торговом центре. – Смотрится сексуально. – Хватит! – умоляю я. – Точно. Теперь вспомнила, есть же пятое правило. С этими словами она кладет ладонь мне на ногу. У самого колена, но я все равно завожусь. Она начала так делать через два дня после того, как отмыла надпись «МУДАК». – Знаешь, что мне в тебе нравится? – спрашивает Ханна. Я не отвечаю. – Ты загадка, Джеральд. Большую часть времени я понятия не имею, о чем ты думаешь, не знаю даже, когда ты здесь, а когда нет. – Я здесь, – отвечаю я. – Я за рулем. – Но мне нравится твоя загадочность, – продолжает Ханна. – Вот, например… я дочь мусорщика, все это знают и меня легко узнают. При виде меня люди думают о мусоре. Им незачем заговаривать со мной, если, конечно, они не разбили машину и не ищут пассажирскую дверь он «хонды» 2001 года, понимаешь? Я тихонько хмыкаю: она как будто забыла, что я Срун Джеральд. При виде меня люди думают о дерьме. – Вот видишь, и снова. Ты сейчас о чем-то подумал, но не сказа этого вслух. Человек-загадка. – Я просто веду машину. Нам надо в школу, не забывай. – Давай прогуляем! – Школу? – И работу тоже. Фиг ли нет? Давай на день куда-нибудь исчезнем и займемся чем-нибудь крутым. – Например: – Не знаю. Махнем в Филадельфию? Всего два часа ехать. Мы можем погулять под руку, глянуть какой-нибудь артхаусный фильм… Купить на улице хот-догов. – Звучит заманчиво, – признаюсь я. Потом вспоминаю совет психолога Белоснежки из Джердня. – Но мне правда нужно в школу. – Теряешь свою загадочность. – Сейчас мне нужно сосредоточиться на учебе. – Ничего менее сексуального в жизни не слышала! Я вздыхаю: – Можно вопрос? – Ну? – Почему тебе так приспичило отсюда сбежать? Я понимаю, что ты дочь мусорщика и все дела, но что в этом такого? – Что такого? – повторяет она. – Слушай, я настоящая Золушка. Я готовлю. Я убираю. Я стираю. Я выскребаю сраную плесень между плитками в душе. Я все время убираю какое-нибудь дерьмо. Их дерьмо. Мне в буквальном смысле приходилось убирать их дерьмо. Это отвратительно. – Она отчаянно жестикулирует. – До кучи, я еще работаю, и мне приходится терпеть чокнутых фанатов хоккея, а еще я учусь с кучей придурков. Ну серьезно, зачем мне такая жизнь? – Прости. – Да ладно. Просто хреновый период в жизни. Когда Рональд вернется, станет лучше. – Рональд – это ее брат. Который в Афганистане. – Чем лучше? – спрашиваю я. – Ну, если, конечно, он вернется е ногами вперед, мама может снова оторвать задницу от дивана. Это уже кое-что. Остаток дороги до школы мы молчим. Это уютное праздничное молчание. Любование видом из окна. Попытки не думать о боли в, возможно, неделю как сломанных ребрах. Когда мы въезжаем на парковку и паркуемся на моем месте, она расстегивает рюкзак и достает оттуда маленькую, красиво упакованную коробочку размером с CD-диск и маленькую открытку. – Откроешь, когда я уйду, – командует она, застегивает рюкзак, выходит из машины и идет в школу. Первым я открываю подарок. Это CD-диск с очень крутой обложкой, на которой написано: «Песни, которые напоминают мне о Джеральде – Дочь Мусорщика». Сейчас у меня явно не хватит времени все послушать, поэтому я кладу диск в отделение для перчаток и берусь за открытку. Ее крошечные безупречные буковки – она, наверно, много лет пишет в той книжечке – покрывают всю внутреннюю сторону открытки, и я понимаю, что прочесть ее тоже не успеваю. Но, закрывая открытку, я зацепляюсь глазом за несколько слов. Они стоят в правом нижнем углу. Что-то в них кажется мне знакомым. Я разбираю их даже ее крошечными безупречными буковками. Потом я закрываю открытку и кладу ее к диску. За обедом она, похоже, смущается: – Привет. – Привет. Мы раскладываемся вокруг столика, и она высыпает на стол свой мешок с едой. Два батончика «Кит-кат», кучка арахиса в скорлупе, леденец и палочка вяленого мяса. Я высыпаю свой и тут же сгораю со стыда. Мама завернула всю еду в подарочную оберточную бумагу. Еще она перевязала сандвич ленточкой с бабочкой, и вместо сандвича у меня сегодня ролл, то есть он вдвое больше обычного. – Прелесть! – восхищается Ханна. Мы вместе разворачиваем мой обед. Я только головой качаю: вот что мама делала сегодня утром. Она заворачивала мне еду – хотя могла бы пойти к психологу, выгнать Ташу или прочесть статью о том, как вылезти из того, что она сделала со своей жизнью. Она могла бы, как Ханна, написать на открытке: «Я тебя люблю». Вместо этого она написала: «Кто тебя любит, детка?» Если бы это было электронным письмом, я бы нажал «Ответить» и написал бы: «Не знаю. А кто?» – Ты читал мою открытку? – спрашивает Ханна, жуя половинку моего сандвича с куриным салатом. – Не успел, – вру я. – Думал прочесть попозже… перед работой. – Хорошо. – Но все равно спасибо. Это было очень мило. Она достает свою книжечку и что-то пишет в ней; волосы падают ей на лицо, и она не видит моей улыбки. – Но я успел посмотреть диск. Обалденная обложка. Сама делала? – Сама. – Просто обалденно, – говорю я, не переставая думать о словах в открытке. «Джеральд, она не может тебя любить. Ты не достоин любви, и сам прекрасно это знаешь. Она скоро тоже узнает». – Спасибо. Королева Помойки любит комплименты. – Она по-прежнему пишет, сгорбившись. – То есть я могу сказать Королеве Помойки, что она красивая, и она не прибьет меня ржавым бампером или куском комбайна? Она поднимает голову, не убирая пряди с глаз: – Нет, бампером она тебя не прибьет. – Отлично, спасибо, – говорю я. Она еще секунду смотрит на меня, потом продолжает писать. На ней очки – в них нулевые диоптрии, потому что у нее нормальное зрение. Она начала носить их на работу, потому что якобы так к ней лучше относятся. Так она сказала в субботу. Тогда я не поверил, но теперь она показывает мне диаграмму: – Видишь? – спрашивает она, открывая свою книжку. – В среднем, без очков мне хамит на тридцать один процент больше народу. – Так вот что ты там пишешь? – спрашиваю я. Она убирает книжечку в карман: – Да, и много всякого другого. Я ухожу с обеда пораньше: хочу застать Флетчера одного и спросить, что он думает о моих шансах начать учиться по общей программе и попробовать поступить в колледж. Я не признаюсь в этом Ханне, вместо этого я говорю, что мне надо в туалет: – Пойду завалюсь в ванную. – Смотри не разбей ничего, – говорит она, продолжая писать. В кабинете сидит Дейрдре и обедает. Она медленно жует и цедит суп из термоса через соломинку. Мы пытаемся поболтать, но она все время говорит что-то про телешоу, а я повторяю, что я не смотрю телевизор. – Да что вообще с тобой не так? – спрашивает она после нескольких минут молчания. – В смысле? – В смысле – почему ты здесь? Ты вроде умный. – Долгая история, – отвечаю я. – Я не спешу. Мне не надо никуда идти. – Она машет руками вокруг коляски, как бы говоря: «Видишь? Совсем некуда». – Не знаю. Мне стыдно. Ну… ты понимаешь. Она смотрит на меня, в своей манере наклонив голову. К ее губам прилип кусок еды, и она пытается прожевать остальное побыстрее, чтобы ответить. – Да чего тебе стыдиться? – спрашивает она наконец. – Блин, – говорю я. Я замолкаю. У нее такой вид, как будто она сейчас расплачется. Или убьет меня. Одно из двух. – Джеральд, мне приходится срать в штаны! Ты знал это? Мне приходится носить сраные памперсы! Все называют их трусиками, чтобы не смущать меня, но срать в штаны – это срать в штаны. – Прости, Дейрдре. Не хотел тебя злить. – Ты меня не злил. Я просто поняла, как же мне должно быть стыдно, если даже ты чего-то стыдишься. Я с минуту думаю, о чем она. Дейрдре продолжает: – Знаешь, что я о тебе думаю? Тебя, похоже, возбуждает твой собственный стыд! И за это тебе тоже стыдно, – добавляет она. Я тихонько фыркаю. Не в том смысле, что мне смешно. Скорее потому, что она попала в точку: – Вот черт! – Ты так заморачиваешься насчет того, какой ты неудачник, а тебе бы брать жизнь за горло. Какая бездарная трата сил! Я думаю о том, как бы ухватить жизнь за горло. И понимаю, что понятия не имею, с чего начать. – Да блин, ты мог бы быть телезвездой! – Тут я снова смеюсь. Теперь по-настоящему. – Ну правда. У тебя уже есть опыт. Ты уже сделал себе имя, тебя все знают. Да ты чертова знаменитость! – Я известен тем, что насрал кому-то в обувь и стукнул кого-то на камеру. Не очень хорошее начало карьеры на телевидении. Дейрдре закатывает глаза: – Ты явно давно не смотрел телевизор. Флетчер приходит перед самым звонком, и я не могу с ним поговорить, но разговор с Дейрдре очень помог мне. А с Флетчером можно и завтра побеседовать. После школы, когда мы садимся в машину, Ханна предлагает: – Может, поедем на работу длинной дорогой? Мой ответ – да. И всегда будет. Да, да, да. Я киваю и тянусь к отделению для перчаток – достать диск и карточку. Ханна останавливает меня: – Еще рано. Давай поле работы? – Но я хочу знать, какие песни напоминают мусорной девочке о Джеральде! – Дочке мусорщика, запомни уже! – Потом она открывает отделение для перчаток и дает мне диск. – А с открыткой погоди. Там долго читать. Но она явно заметила, что я вскрыл конверт.