Парень из реалити-шоу

– Мне надо позвонить маме, – говорит Ханна, когда мы приканчиваем китайскую еду. – Она, наверно, там с ума сходит. – В этом же вся соль, не? – спрашиваю я. Я сижу за маленьким круглым столом в нашей комнате и изучаю листок бумаги из «Лачуги с крабами», на котором написаны наши глупые требования. Я пытаюсь продолжить список. – Ты не понимаешь. Мама без меня не выживет. – Ого, – удивляюсь я. – Все настолько плохо? – Звучит слишком пафосно, – соглашается Ханна. – Ты ей какие-то особые уколы делаешь, что ли? – Нет. – То есть, строго говоря, без тебя она не умрет? – Нет, но с катушек слетит конкретно, – отвечает Ханна. – А я не хочу, чтобы меня будил приход полиции. – Будет хреново. При мысли о том, какую кашу я заварил, меня прошибает холодный пот. Мы сидим в мотеле в Южной Каролине. Мы только что вместе принимали душ. Меня может разыскивать полиция, потому что я снова сделал из лица Джеко отбивную, в этот раз – прямо в собственной гостиной. И во все это я втянул Ханну. – Хреново? – спрашивает она. – Ага. Честно признаюсь, я сейчас не совсем в реальном мире. Я представляю, как посреди ночи меня скручивают полицейские, а Ханна видит это. У меня в голове как будто крутится фильм с таким сюжетом. Меня играет молодой Мартин Шин. Ханна выходит из номера и идет к балкону, под которым расположен бассейн в форме почки. Он до весны не работает и даже чем-то накрыт. Я наблюдаю за Ханной через дверь комнаты и исчезаю в Джердне, где живет девятнадцатилетний Джеральд, умеющий обращаться с женским телом. У семнадцатилетнего Джеральда в душе были некоторые проблемы. – Все умения приходят с опытом, – произносит Белоснежка. – По-моему, было довольно романтично. Не знаю, куда я хотел бы с ней отправиться. На трапецию не хочу. Неохота рассказывать Лизи о том, что мы с Ханной делали в душе. Это было бы странно. И я просто шагаю по улице Джердня один. Я ем мягкое клубничное мороженое. У меня нет ни семьи, ни друзей. В конце улицы стоит Ханна. На ее плече сидит синяя птица. На Ханне кожаная куртка, один рукав держится на булавке, и она не успела причесаться. Посреди улицы из какого-то проулка выходит Таша. Она наставляет на меня указательный палец и орет ужасные вещи своим отвратительным голосом. Потом достает пистолет. Блин. «Белоснежка, я требую, чтобы ты вытащила меня в реальность». Наконец оторвав взгляд от стола, я вижу настоящую Ханну. Она что-то мне говорит. Похоже, даже орет. Ее лицо искажает ярость. Я ее не слышу. Потом она хватает куртку и телефон и выходит из комнаты, хлопнув дверью. Я попытался прочесть ее слова по губам. Кажется, она сказала: «Я на минуту». Я вздыхаю. Потом проверяю телефон. Снова вздыхаю. Снова проверяю. Потом пишу Джо-младшему: «Позвони мне!» Потом стираю сообщение, не отправляя. Потом бесцельно брожу по номеру. Тут нечего делать – разве что можно посмотреть телевизор. Но я не смотрю телевизор, поэтому просто продолжаю бродить. Я выхожу наружу и вглядываюсь в темноту. Мимоходом замечаю, что, не будь бассейн закрыт, я мог бы спрыгнуть с балкона и нырнуть в самый центр. Интересно, сколько народу так делало. Потом я захожу обратно. Меня засасывает водоворот мыслей. Я пытаюсь найти в себе силы посочувствовать Таше, но у меня не получается. Я пытаюсь взять немножко чувств, которые испытываю к маме, но их и так слишком мало. – В жопу все! – ору я во всю глотку и пинком сбиваю стул. Потом я отправляюсь на поиски Ханны. Начинаю с территории мотеля: ищу у торговых автоматов, в фитнес-центре, в холле – ее там нет. Потом я выхожу на темную дорогу и иду по ней. Минут через десять ходьбы я понимаю, что это глупо и что Ханну могли похитить, и бегу обратно. Я беру в номере ключи от машины и еду. По пути мне встречается несколько идущих по шоссе пешеходов, и это меня беспокоит. Сейчас вечер субботы. Я не знаю, что здесь за место. Может, тут как раз частенько пропадают пахнущие ягодами девушки. Я с полчаса езжу туда-сюда. Я не ухожу в Джердень, потому что там бродит с пистолетом Таша и хочет меня убить. Еще я не ухожу туда, потому что Ханна не намерена это терпеть. Мне туда больше нельзя. Мне нужно быть здесь: принимать душ вместе с красивой девушкой, любить красивую девушку и убегать с ней из дома. Белоснежка не заменит мне психолога. Под колесами машины нет ни орехов, ни жвачки. Я не умею делать трюки на трапеции. В паре километров от мотеля, на какой-то проселочной дороге, я наконец-то догоняю Ханну. Она надела наушники и трясет головой в такт. Я сбрасываю скорость и еду рядом с ней, и она показывает мне средний палец, даже не глядя в мою сторону. – Ханна, хватит, – прошу я. Конечно, она меня не слышит. – Ханна! Не опуская руки с вытянутым пальцем, она вдруг сворачивает на узкую дорожку налево. Она сворачивает в последний момент, и я пропускаю поворот. – Да ну на хрен! – ору я, разворачиваясь. Когда я наконец догоняю ее, она идет посреди дороги. Она не отходит на обочину. Я сигналю. Долго. Короткими и длинными гудками. Она снова поднимает вытянутый средний палец и продолжает трясти головой в такт наушникам. Дорога сужается. Я торможу, оглядываюсь и понимаю, что дорога потихоньку превращается в тропинку. Я выхожу и иду за ней пешком. Она бросается бежать. Я тоже. Это уже немного жутковато. Мне нужно, чтобы она остановилась, но мне нельзя схватить ее и заставить остановиться. Скоро мы бежим нос к носу. Темно. Мы оба несколько раз запинаемся. – Хватит! – кричу я. Она бежит дальше. Я просто протягиваю руку, беру провод от одного наушника и вынимаю его у нее из уха. Следом я хватаю второй наушник. Она нащупывает телефон и отключает от него наушники, а я остаюсь с проводами в руках. – Ханна, хватит! Прости меня! Пожалуйста! – Она останавливается. – Прости меня! – повторяю я. – Я понял. Я все понял, прости меня. – Ты ничего не понял. – Давай просто вернемся в мотель. Она идет к фонарю, стоящему даже не на тропинке. Зачем нужно было ставить фонарь на каком-то глухом пустыре? – Я тебе доверяла, – произносит Ханна. – Понимаю. – У меня кроме тебя никого нет. – Понимаю. – Хватит твердить, что понимаешь! – кричит она. – Ничего ты не понимаешь. – Ладно, – соглашаюсь я. – Я ничего не понимаю. Она воздевает руки: – О боже! Мы продираемся через кустарник – она идет на два шага впереди меня – и выходим на просвет. Нашему взору открывается какой-то местный южнокаролинский рай. Мы вышли на речку с несколькими живописными водопадами. Фонарь освещает щит с информацией для туристов, какие ставят в парках. Ханна, похоже, не замечает, что мы в раю. Она просто садится на асфальт, достает свою книжечку и начинает что-то писать. Кровь бросается мне в лицо. – Ханна, нам надо поговорить. – Прости, Джеральд, я ем мороженое в своем мире. – Она продолжает писать. – Так нечестно! – Честно не бывает. – Нечестно, что ты используешь это против меня! – Я поняла. Честно вообще не бывает. Плевать, – отвечает Ханна, яростно строча. Я просто раскаляюсь. Я сажусь напротив нее и вплотную приближаю свое лицо к ее: – Ханна, нужно поговорить. Прекрати писать. Хватит уже. Это просто глупо! Она поднимает взгляд, и сколько бы в нем ни было злости, я представляю себе, какой она была в душе всего часа два назад. – Знаешь, что правда глупо? – спрашивает она. – Глупо было поверить, что парень с такими проблемами, как у тебя, может встречаться со мной. И очень глупо было поверить, что девчонка с такими проблемами, как у меня, может вообще с кем-нибудь встречаться. А я поверила. Я не знаю, что ответить. – Ты хотел поговорить? – продолжает Ханна. – Так говори, – и продолжает писать в книжечке. – Прости меня, пожалуйста, – начинаю я. – Понимаю, со мной было тяжело. Понимаю, что я мудак и все дела. Я уже понял, что больше так делать нельзя. Что нужно оставаться в реальности. Я справлюсь. Я не хочу никуда исчезать. – Мне хочется сказать, что я люблю ее, но не выходит. Она пишет дальше. – Да, со мной случилась куча всякой хрени, и ты не знаешь и половины. Много всякого накопилось, это странно, неприятно и хреново и вообще у всех в семье своя хрень. Я просто… – Я замолкаю и смотрю, как она пишет. Она даже не слушала. Мое лицо горит сильнее. – Просто послушай меня уже! – говорю я и выхватываю у нее книжечку. Она мгновенно бьет меня – прямо в грудную клетку, прямо по отбитым ребрам. Я разворачиваюсь и ухожу, не выпуская из рук книжечки, и она вопит: – Верни мне сраную книгу! – Сначала поговорим. Она догоняет меня и пытается отобрать книжечку, но я прячу ее за спину. – Дай сюда. – Сначала поговорим. Слушай, я уже извинился. – Мне мало твоих извинений. Я останавливаюсь и смотрю на нее. Она все еще красива, но больше не сияет. Она человек. Иногда она может вести себя как сволочь. Иногда нельзя объяснить, почему. Я тоже человек, и я швыряю книжечку в реку, как будто это фрисби. Мы оба как будто в замедленном действии ошеломленно смотрим, как она летит. Я не могу поверить, что я только что сделал. Ханна тоже не может поверить. Когда книжка падает в воду, мы просто молча стоим и смотрим. Даже сквозь шум водопадов я слышу, как Ханна судорожно дышит, чтобы не заплакать. – Зачем ты это сделал? – Она больно бьет меня по руке. На этот раз я не возражаю. Жаль, у нее нет серебристого маркера, чтобы написать «МУДАК» на моем лице. – Не знаю, – отвечаю я. Она сверлит меня взглядом, а я смотрю на водопады. Я хочу стать водой. Стать камнями. Или гравитацией, которая дарит их сочетанию такую красоту. Я завидую природе. Люди могут любоваться ей и ни о чем не думать. Мало кто ищет объяснения ее поступкам. Никто ее не осуждает. Никто ее не обесценивает. Большинство ее почитает. Глядя на океан после разлива нефти, никто не скажет ему с ухмылкой: «Посмотри, в какую вонючую лужу ты превратился!» Его пожалеют. Его судьбу оплачут. Все будут надеяться, что он оправится и живущие в нем рыбы не передохнут и не принесут двухголовое потомство. Может, нам стоит считать себя частью природы, и тогда мы станем добрее. Ханна вытирает лицо рукавом. Я вздыхаю: – Прости меня, пожалуйста. Давай просто вернемся в номер. – Не хочу возвращаться, – отвечает Ханна. – Мне нужна моя сраная книга! Она раздевается и ныряет в воду. Раз – и все. Я застываю на месте с раскрытым ртом, не в силах выговорить ни слова. В голове возникает куча бессвязных мыслей: «Она утонет? А как Бет выглядит, когда купается голышом? Тут есть подводные камни? Мне надо прыгнуть следом и вытащить ее? Не за этим ли она прыгнула? Зачем я швырнул книгу в реку? Почему я такой мудак? Мне нужно стоять здесь и показывать, куда плывет книга? Она найдет ее? А если она уже ушла на дно метров на двадцать? А если Ханна утонет?» Она выныривает, то ли смеясь, то ли плача, то ли и плача, и смеясь. Я показываю, куда уплыла книга, и Ханна плывет по течению куда-то еще. Она плывет в темноту. Мне становится страшно, что она утонет, и я тоже начинаю раздеваться. Понятия не имею, по силам ли мне ее спасти, но, по крайней мере, я могу утонуть вместе с ней. Это, кстати, решит почти все наши проблемы. «А еще можно сказать Бет, что я тоже купался голышом. Может, подумает, что я тоже не лыком шит». Я прыгаю в том же месте, что и Ханна. Подводных камней нет. Дна тоже нет, поэтому с минуту я просто гребу и восстанавливаю дыхание. Метрах в пяти от меня Ханна плывет к выступающей скале. Метрах в десяти за нашими спинами водопад. Он шумит так громко, как будто рядом летит вертолет. Заметив меня, Ханна открывает рот, как будто орет что-то, и дальше плывет к скале. Я вспоминаю про водяных. Я узнал, что они существуют, в восьмом классе, когда сидел рядом с Томом Как-Его, перед тем как отгрызть ему кусок лица. Водяные живут на водопадах и затаскивают людей под воду. Ханна начинает визжать, и мне ее плохо видно. Я плыву к ней на помощь, но она сидит на камнях, держит над головой книжечку, плача и смеясь одновременно, как плакала и смеялась, только нырнув. Я вдруг понимаю, насколько же я замерз. Замерз не только телом, но и душой. Я впервые за много лет чувствую, как у меня бьется сердце. Оно всю жизнь ждало момента, чтобы забиться по-настоящему. Оно всегда хотело ощутить, что будет дальше. Даже если дальше меня посадят в тюрьму. Или ТелеТётя даст мне сдачи. Или Таша меня утопит. Или я сам утону в этой реке, прямо здесь и сейчас. Моя жизнь кажется сплошной чередой унылых разочарований. Я так замерз, что без колебаний отгрыз Как-Его-Там кусок щеки. Я замерз, потому что в штате ЗЛ холодно, как на северном полюсе. Говорят, у злых людей горячие головы, но это неправда. Мы холодные. Холодные насквозь. Я оглядываюсь по сторонам. Ну и как теперь отсюда вылезти? Ханна ложится на спину и плывет по течению. Она находит на берегу маленький пляж. Там стоит пара обуви. Для меня это знак, что мы не забрались в такую глушь, где наших тел никто не найдет. Мы в хорошо освещенном людном месте для купания. Наверняка полно народу нарушало пятое правило на этом самом берегу. Ханна вылезает на берег и садится. Голая. Мокрая. Но все равно улыбается. Даже мне, хотя я тот самый мудак, который швырнул ее книгу в воду. Подплыв к берегу, я вижу, что она смотрит в толщу воды со знакомым мне выражением лица. Она разговаривает с рыбами – с теми, которых она не видит и которым не дала имен. – Прости! – хриплю я, вылезая на скалу у ее ног. Она смотрит в воду прямо сквозь меня. Мы несколько минут сидим рядом, голые и замерзшие, а потом я начинаю прикидывать, как бы залезть обратно туда, откуда мы прыгали. Я встаю и пробираюсь к чему-то вроде вырубленной лестницы. Ноги соскальзывают, но я поднимаюсь. Ханна не сводит глаз с воды, и мне плевать, что мой член съежился до орешка. Я карабкаюсь по лестнице, и через пять ступенек подтягиваюсь и вылезаю наверх. Я беру нашу одежду и иду к вершине лестницы. Я несколько раз окликаю Ханну по имени, но сквозь шум водопада меня не слышно. Я вытираюсь футболкой и надеваю штаны. Потом я сижу на месте и жду Ханну. Кажется, я сижу так полчаса, но на самом деле меньше. Она сидит, держа в руках мокрую книгу, и смотрит в воду. Через какое-то время она встает и преодолевает большую часть лестницы сама, потом берет меня за руку, и я втаскиваю ее наверх. Она одевается на мокрое тело. Я не могу понять ее настроения. Она идет, я иду за ней. – Пойдем, – говорит она. – Но… – Но что? Что я собирался сказать? – Пойдем, – повторяет Ханна, берет меня за руку и быстро идет по тропинке, которой мы пришли сюда. Я не понимаю, почему она не кричит на меня. Я вообще ничего не понимаю. Мы садимся в машину и едем обратно в мотель. Ханна молча расчесывает пальцами мокрые волосы и смотрит на дорогу, а по ее щекам текут слезы. Я тоже молчу, но не ухожу в Джердень. Я на сто процентов здесь и сейчас. Когда в конце дороги маячит мотель, я прочищаю горло: – Не хочешь плюнуть и вернуться? Если хочешь, заберем вещи и завтра будем дома. С минуту она молчит: – Я думала, что это идеальная идея, – она всхлипывает. – Ага, – отвечаю я. – Я говорила правду. Я действительно думала, что люблю тебя. – Я замечаю, что она говорит в прошедшем времени, и боюсь ее следующих слов. – Не знаю, правильно ли мы сделали, что сбежали, но я не вернусь. Ни сегодня, ни завтра. У меня могут быть потребности? – Да. Понимаю. Затем мы и сбежали. Она снова начинает плакать, и я плачу тоже. Кажется, она удивлена. Возможно, она не представляет, как вести себя с плачущим парнем. «В природе слезы – это естественно. Водопады ревут без перерыва». Въехав на парковку мотеля, мы обнимаемся и плачем, пока природа не заставляет нам успокоиться. С моей груди как будто сняли тяжесть. Я чувствую себя легче. Но непохоже, что Ханне тоже полегчало. Она все еще беспокоится. Мы возвращаемся в номер и переодеваемся в сухую одежду. Ханна включает батарею и ставит на нее книжку, так, чтобы страницы просохли. Она не говорит ни слова. Я выключаю весь свет, кроме лампочки в ванной. Я не закрываю дверь ванной. Ханна садится за стол, где все еще лежит наш глупый, бессмысленный список тупых требований. – Мама небось уже отследила мой номер, – говорит она. Я сажусь на корточки около ее стула и обнимаю ее за плечи: – Давай включим телефон и посмотрим, писала ли она что-нибудь. – Уже включила. – И как? Ханна протягивает мне телефон, и там уже ждут сообщения ее мамы, выстроившиеся в ряд, как колонна солдат. Их, кажется, сотни: «Ты где? Вернись немедленно! Ты мне нужна! Где стоит молоко? Где хлопья? Где мои розовые носки в голубую полоску? У твоего отца болит голова, не могу найти аспирин. Я вызываю полицию. Кажется, тебя похитили. Тебя похитили? Твой брат? Это он тебя забрал? Оба возвращайтесь немедленно. Папе нужны лекарства от астмы, куда ты их дела? В полиции сказали, что я не могу объявить тебя в розыск, пока не выясню, что тебя нет на работе. Я позвонила тебе на работу, но твой начальник не говорит, там ты или нет. Ну и сучка твоя начальница. Никто не верит, что тебя похитили. ПОХИТИТЕЛЬ! Верни мне дочь! Она мне нужна! Не смей причинять ей вред! Рональд, если это ты, немедленно домой и прихвати с собой Ханну. Ты где? В полиции сказали, что могут отследить твой номер. Просили передать тебе. Похитителю не говори. Где мой белый лифчик? А папины полосатые шерстяные носки? Я забыла, как включать плиту. Можешь позвонить и объяснить, как включать плиту?» Ханна ест холодного цыпленка с рисом, а я сижу на краешке кровати и читаю сообщения ее мамы. Несколько раз я прерываюсь, чтобы посмотреть на нее. Это гораздо хуже шуток про Золушку и дисков от дочери мусорщика. Я и не догадывался, что Роджер прав и я действительно со всем вижу только себя. Я думал, что это то, с чем «можно работать». Но все не так. Я никогда не думал, что чья-нибудь жизнь может быть хуже, чем у Сруна. Я никогда не верил, что кому-нибудь может быть нужно сбежать не меньше, чем Сруну. Я никогда не догадывался, что у кого-нибудь, кроме Сруна, может быть столько же поводов лить слезы. Я знаю, что в Африке голодают дети, что по всему миру спасаются от войны беженцы, а женщин до смерти забивают камнями, стоит им только выйти за порог. Но все это всегда было где-то далеко. Читая сообщения мамы Ханны, я понимаю, что я эгоистичный мудак. «Как и все остальные». – Почему она пишет про брата? – спрашиваю я. Ханна просто кивает головой, будто в такт слышной только ей музыке. – Извини. Ты можешь рассказывать мне сколько хочешь и когда захочешь. Я тебе тоже дофига всего еще не рассказа. Она продолжает покачивать головой в такт какой-то музыке, жевать цыпленка и молча вытирать слезы. – Хочешь, я первый расскажу? – предлагаю я. Она продолжает кивать головой. – Когда мне было три, Таша пыталась утопить меня в ванной. Может, не один раз, не помню. Лизи она тоже пыталась утопить. И она постоянно нас душила и била. – Блин, – говорит Ханна. – Ага. Лизи говорит, Таша психопат. – Блин, – повторяет Ханна. Она продолжает кивать головой, и я повторяю за ней, как будто в наших головах играет одна и та же песня. Наконец она отрывается от цыпленка: – Брат сбежал перед тем, как его должны были забрать в Афганистан. Он где-то здесь. На юге. Мы больше года ничего о нем не слышали. – Ого. – Он немного умственно… задерживается. Совсем чуть-чуть, – добавляет она. – Мы так и не узнали, ну, правда он сбежал или просто заблудился. Или… случилось что-то еще. И никто не скажет нам правды. «Я требую, чтобы мы с Ханной оба могли начать с начала». – Вот почему я ненавижу, когда говорят «умственно отсталый». «Я требую, чтобы никто никогда так не говорил». – Вот почему я все делаю по дому, – продолжает она. – Они немного свихнулись от беспокойства. Я продолжаю кивать головой, пока она не садится на кровать рядом со мной. В номере две кровати с бельем цвета ржавчины. Белье плохо гнется то ли потому, что оно совсем новое, то ли потому, что его давно не стирали, догадайтесь сами. Мы снова нарушаем пятое правило. И снова. И снова.