Парень из реалити-шоу

По дороге в Джорджию Ханна натыкается на радиостанцию, где играют исключительно песни студии «Мотаун» шестидесятых годов. Похоже, Ханна знает слова кучи этих песен. По-моему, для любящей панк-рок дочери мусорщика это довольно необычно, но, возможно, все совсем не то, чем кажется. Как я. Я веду машину, а Ханна кладет руку мне на бедро. Я немедленно вспоминаю, чем мы занимались в комнате мотеля. Я немедленно хочу жениться. «Тормози, тормози, тормози». Где-то раз в час Ханна щиплет меня за ногу и спрашивает что-то вроде: – Я что, правда вытащила книгу? – Или: – Мы что, правда нырнули в реку? – Или: – Ты что, правда швырнул мой дневник в чертов водопад, мудила? Я каждый раз прошу прощения, но она не злится; дневник лежит у нее в кармане, в тепле и безопасности, хотя не все страницы можно читать. Она не орет на меня, и я не понимаю, почему. «Как она может не злиться?» Мне хочется рассказать ей, что мое сердце обернуто толстым слоем полиэтилена, а она его разворачивает, но это звучало бы глупо. В полиэтилен завернуто не только мое сердце. Мой рот тоже завернут. И мой мозг. Как-то так и получается, когда рождаешься в стране притворщиков. Чтобы выжить, ты наматываешь новые и новые слои, пока не чувствуешь себя в безопасности. «Джердень – полная хрень, там все неправда». Над нами ярко-голубое небо и огромные кучевые облака. Нас греет солнце. Вчера, в «Лачуге крабов», я мерз, а теперь я жарюсь. Я еще чуть-чуть опускаю окно. Ханна подпевает, кажется, Стиви Вандеру. Там что-то о том, что все будет хорошо. «Я требую, чтобы все было хорошо». У меня звонит телефон. – Твой папа, – говорит Ханна. – Вот блин, – отвечаю я. – Пусть звонит дальше. Ханна выключает музыку: – Кажется, у меня просыпается совесть. Я торможу на какой-то пустой проселочной дороге штата Джорджия и целую ее. Не судорожно, как прошлой ночью, – просто целую любимую девушку в губы, чтобы ей стало получше. – Интересно, мы когда-нибудь допишем список? – спрашиваю я. – Не хочу назад. Там никогда ничего не изменится. Ханна улыбается мне: – Я оставила его в мотеле. В мусорном ведре. – Отлично. – Мы же не можем записать ни одного настоящего требования, они слишком нереалистичны, – замечает Ханна. – Не могу же я написать: «Пожалуйста, станьте снова нормальными и хватит использовать меня как неутомимого домашнего раба»? А ты не можешь сделать свою сестру адекватной. – Вообще, после вчерашней ночи у меня осталось всего одно требование, – произношу я. У Ханны заинтригованный вид. – Я хочу, чтобы ты была моей девушкой по-настоящему. – А, это… – вальяжно произносит Ханна. – Понимаешь, я хочу кому-то доверять. И чтобы мне кто-то доверял. – Ханна кивает. – Я хочу жить нормальной жизнью, понимаешь? Она отвечает, глядя на дорогу: – Я хочу быть как Нейтан и Эшли. Чтобы у меня была работа, дом, домашнее печенье и много аквариумов. Ну ты же играл в детстве в домик? Я никогда не играл в домик. Если не считать игры «в доме живет маньяк, который хочет тебя утопить». – До того как ты привела меня к ним, – признаюсь я, – мне никогда не нравились аквариумы. У нас никогда не было домашних животных. – Рыбы это не животные! – возражает Ханна. – Они все равно что птицы, только в воде. Живые воплощения свободы. – За стеклом. – Они не знают, что они за стеклом. – Но мы-то знаем. Она сверлит меня взглядом, и я легко улыбаюсь. «Здорово было бы быть рыбой и не знать, что я живу за стеклом. Хорошо бы жить в аквариуме вдвоем с Ханной. Было бы круто отрастить жабры и научиться дышать под водой». – Можно теперь мне за руль? – просит Ханна. Проселочные дороги в Джорджии очень неровные и иногда резко поворачивают. Ханна разгоняется сильнее, чем позволил бы себе я, включает диск «Джеральду от дочери мусорщика», врубает звук на полную мощность и пытается провести экскурсию по миру панк-рока, но я почти ничего не слышу: слишком громко играет музыка и щебечут синие птицы у меня на плечах. Я целый день не был в Джердне и не хочу туда. Синие птицы прилетели, чтобы унести меня туда, но мне плевать. Я вдруг понимаю, что мне нравится панк-рок. Из него получается отличный саундтрек к моей жизни. Думаю, визжащие гитары и орущие мимо нот певцы идеально наложились бы на ролики из «ТелеТёти» – там, где я устраиваю скандалы, все крушу, сру и плачу. Я пишу Джо-младшему и вру: «Чувак, через пару часиков буду во Флориде. Около вас. Можно в гости?» Приходит еще одно сообщение от папы: «Звонила какая-то женщина, говорит, ты похитил ее дочь. Вернись домой, пожалуйста. Обещаю, мы со всем разберемся». Я читаю сообщение Ханне. Она удивляется, что ее мама как-то смогла найти наш домашний телефон. – Он нигде не значится, – вспоминаю я. – Наверно, у нее связи. – Потом я задумываюсь: – Или папа обманывает. Не впервой. Она снова включает музыку. Я сажусь так, чтобы видеть только ее. Она сняла кожаную куртку и осталась в белой мужской футболке, все тех же драных джинсах и ботинках на круглой подошве. Она закатала рукава, потому что тут жарко. С открытыми окнами ее волосы развеваются во все стороны, и я любуюсь. У нее просто идеальное лицо. Высокие скулы. Большие глаза. Полные губы. Иногда у меня дух захватывает от одного взгляда на нее. Я смотрю на нее вместо телевизора. Нет, это оскорбление. Я любуюсь ей, как великим произведением искусства из крупного музея. Я любуюсь и пытаюсь разгадать загадку. Загадка такая: есть много красивых девушек с идеальной кожей, большими глазами и прочей ерундой, почему именно Ханна? Почему мне кажется, что я не могу без нее дышать? В десятом классе какой-то парень приготовил доклад о феромонах. Думаю, из-за них я и люблю Ханну. Она, наверно, правильно пахнет. Не ягодами, а Ханной. Запахом Ханны. Я приглушаю музыку: – Ты веришь в феромоны? – Это же все равно что верить в кислород? – Нет, веришь ли ты, что они притягивают людей друг к другу? – Наверно. Ну, так говорят. – Ага. Я делаю музыку погромче, зная, что дело не только в этом. Не только в химии. Я люблю Ханне. Она нужна мне, а я нужен ей. Она спасет меня, а я спасу ее. И создатель вселенной как-то позаботился о том, чтобы она работала в первом окошке, а я в седьмом.