part one.
3 сентября 2018 г., 23:43
Когда занятия в школе заканчиваются и цвет неба за окном сменяется тёпло-оранжевым, Игорь закрывает за собой дверь душного кабинета истории. Попрощавшись с полноватой женщиной, облегчённо выдыхает, сжимает в руках ровно двадцать четыре листа дополнительных тем и быстро спускается по лестнице на первый этаж, стараясь эти самые листы случайно не выронить. Сегодняшний день кажется ему ещё более невыносимым от прибавившейся ко всему прочему тупой боли где-то в районе затылка. Акинфеев хватает свою ветровку с вешалки гардероба, прощаясь с улыбчивой вахтёршей. Он вслушивается в болтовню только что вышедших из спортзала, вымотанных футболистов.
Он бы тоже очень хотел. Он бы тоже очень даже мог, потому что добродушный тренер в годах не раз приглашал его, заманивал и уговаривал, тыкая пальцем в его показатели нормативов. Но конкретно сейчас парень понимает, что ещё чуть-чуть и не сможет выдержать нагрузки на его плечах. Сломается, просто-напросто. Всего и так уже слишком много, чтобы самонадеянно подкидывать самому себе ещё.
Чёрный, ворочающийся где-то на периферии комок тревоги особенно ощущается сейчас на выходе из главной двери. Обычно в такой момент должен подлететь Саша Головин, как всегда рассказывающий залётные истории своего 10 «Б». Пальцы сжимают зажигалку в кармане, выдвигают и задвигают обратно пустой коробок спичек. Тревожные мысли окутывают разум, когда голос лучшего — единственного — друга хриплыми мольбами доносится из-за угла здания.
"Пожалуйста, не надо".
Под ногтями покалывает от нахлынувшего адреналина, и Игорь уже знает, что увидит, когда окажется там. Практически привычная, блять, картина. Год уже почти, но им всё ещё не надоело. Акинфеев перехватывает рюкзак покрепче и через какие-то три секунды выныривает в самом эпицентре урагана. На пару с Головиным. Готовясь вступиться за него любой ценой. Отпускает ту часть себя, которую и правда стоило бы держать на привязи.
— Ооо, посмотрите-ка, кто тут. Эй, педик, твой дружок-защитничек объявился, можешь начинать радоваться, — Федор расслабленным движением пальцев откидывает пряди волос со лба и поправляет солнечные очки.
— Ты благодаришь его минетом в школьном туалете? Ерохин, как думаешь, с него хватит на сегодня или покажем и Игорьку, кто тут главный?
У "Игорька" ладони непроизвольно сжались в кулаки и желваки играют так, что стоило бы побеспокоиться за сохранность зубов. У "Игорька" очевидные проблемы с контролем гнева и ещё куча всего вытекающего, о чём знает вплотную только Саша. Потому что только ему, в общем-то, есть дело. Головин болезненно стонет, когда двое парней из "банды" Смолова подхватывают его под руки, и Акинфеев реагирует на звук моментально, словно сорвавшаяся с цепи на кусок вкусно пахнущей разделанной тушки бешенная собака. Не хватает белой пены изо рта для эпичности.
Правая рука врезается в кирпич старого здания с характерным глухим звуком, который перекрывается неприятным хрустом костей. Он даже не морщится на адреналине, только стряхивает мигом выступившие капли.
— Пойдём, Федь, — Ерохин лениво печатает что-то в телефоне, даже не поднимая взгляда. — а то девочки заждались уже. Потом разберемся с... этим, — добавляет, чтобы не казаться слишком уж заинтересованным в двух недотёпах.
Последнее слово он бросает уже через плечо, с таким открытым презрением в голосе, что упавшего на колени без поддержки двух качков Сашу, бьёт под дых от этого тона даже сильнее, чем от любого реального, физически ощутимого удара. Он на последних силах вскидывает голову к оранжево-красноватому небу и дышит чуть чаще, чтобы не заплакать прямо вот так, в крови и с гематомами по всему телу. Чтобы не стать ещё никчёмнее в чужих глазах. В ледяных глазах.
— Ненавижу тебя.
Шепчет хрипло, надрывно. Будто бы выплёвывает с выдохом. А футболист замирает, отвлекается от диалога в сети с какой-то там грудастой девчонкой на аватарке, обводит стальным взглядом тысячу раз уже сломленного паренька. Скалится в полуобороте так, что Игорь бесконтрольно скалится в ответ. Но не вмешивается. Куда угодно. Только не сюда.
— Я так сильно ненавижу тебя, Ерохин.
— Ссадины ему обработай, — кидает "Игорьку", игнорируя фразы надломившимся голосом, и уходит с остальными.
Тишина давит всё сильнее, когда низкие голоса затихают где-то на парковке. Даже начавшийся вдруг тёплый дождь, крупными каплями смывающий алые подтеки с лица Саши, барабанящий по крыше школы, отскакивающий от чуть нагретого асфальта, не помогает. В голове звенит от бурного, как горная река, потока мыслей и Головин нехотя хватается за протянутую руку друга, чтобы ненароком не утонуть.
— Скажи что-нибудь.
Игорь осознаёт, что запачкал листы с заданием по истории кровью с разодранных до мяса костяшек. Пялится на взбухшие, смявшиеся мокрые пятна. Хмурится ещё сильнее, пытаясь не дать проскользнуть осуждению в голосе. Помогает мальчишке встать кое-как и ведёт в сторону пустующей остановки, где из автобусов ходят только два, обычно совсем-совсем пустых, в сторону его дома. Да и то, ещё пересаживаться приходится.
— Рука болит неебически.
Сашка смотрит на друга и смеётся вдруг, подставляя шею под редкие капли утихающего, так и не успевшего толком начаться ливня. Смеётся, как смеются совсем отчаявшиеся люди. Смеётся и показывает дрожащим пальцем на проявляющуюся двойную радугу у горизонта. Как раз в тот момент, когда две массивные машины выезжают с парковки.
— А я из команды решил уйти, — Акинфеев останавливается, так и не опуская ногу на асфальт.
В другой ситуации было бы комично, но в данное мгновение нет. Потому что для Головина футбол — всё. Для Головина футбол — мечта, билет в будущее... жизнь. И как бы трудно ни было, он бы никогда и ни за что не произнёс того, что произносит сейчас.
— Сашка...
— А для него я не больше чем мусор под ногами.
— Сашка.
Когда дождь полностью прекращается, а до нужного автобуса, если сверяться с расписанием на чуть скошенном столбе, ещё 12 минут, паренёк в испачканном грязно-красными пятнами светлом худи жмётся к груди другого. Содрогается в беззвучных рыданиях. Ищет тактильного тепла, заботы и получает сполна. Игорь обнимает осторожно, почти невесомо ведёт ладонью здоровой руки по выпирающему позвоночнику, боясь причинить ещё большую боль. Утыкаясь носом в чужую макушку, сладко отдающую чем-то клубнично-вишнёвым, он тихо шепчет, что всё будет хорошо, что они справятся, на повторе снова и снова. Будто заевшая пластинка. Сломанная ножка у запылившегося со временем граммофона.
В стареньком, пыхтящем и скрипящем на поворотах автобусе всего три человека. Две молодые девушки, уткнувшиеся в новенькие смартфоны своими напудренными носиками, да пьяный мужчина, похрапывающий в ворот своей поношенной майки. Акинфеев осторожно проводит по неглубоким ссадинам, смоченными в перекиси салфетками. Дует на ранки сразу же, чтобы облегчить боль. Просит Сашу рассказать о новой работе его мамы, слушает поверхностно про гостиничный бизнес и вдруг понимает, что едет в сторону совсем противоположную от своей квартиры. В сторону дома друга, почти что другой конец города. И принимает это как само собой разумеющееся, потому что оставить мальчика таким одного... это даже в мыслях звучит совсем уж дико. Игорь убирает все красные следы со всё ещё по-детски нежной молочной кожи, и ребята чуть даже не пропускают нужную остановку. Выходят в одном из новых районов, больше похожих на бетонный лабиринт из устремлённых в небо многоэтажек. Там, где детей на каждой площадке с десяток и везде всё кипит жизнью, движением вперёд, вверх, к цели.
Головин оживляется, когда обезболивающее начинает действовать. Машет кому-то из знакомых на футбольном поле, окружённом невысоким забором, и компания ребятни весело машет ему в ответ. Он улыбается не с грустью, а с надеждой, собранной из совсем уж мелких кусочков, но хотя бы такой. Улыбается с гордостью. Игорь тоже улыбается, для поддержки, отзеркаливает улыбку друга, треплет его по итак растрёпанным волосам.
— Вот знаешь, Игорь? Никуда я из футбола не уйду! И плевать мне на всяких там Ерохиных!
Акинфеев сдержанно кивает, а Сашка лишь солнечно улыбается и виснет на друге, прощаясь у подъезда. Предлагает даже на чай сладкий забежать, потому что его мама уже давно хочет узнать этого самого "Игорька". Но металлическая дверь закрывается, и десятиклассник перепрыгивает ступеньки один. Игорь старше Головина почти на два года. Он учится последний учебный год в школе, старается, из кожи вон лезет, и всё равно друга никогда не бросает. Даже если сам погряз по горло, если захлёбываться начнёт, всё равно не бросит. Себя подставит, чтобы его вытащить. Потому что Головин как будто его младший брат, которого нужно оберегать, что бы ни случилось.
***
Правая рука даёт о себе знать острой болью, когда он впервые за сегодня пытается закурить. Ментоловая сигарета выпадает из пальцев прямо в небольшую мутную лужу, потому что он просто не смог их сомкнуть. Отдаёт болью так, что парень стонет чуть слышно, но решает руку пока хотя бы просто не использовать. По-хорошему, конечно, стоило бы к врачу. Только вот сказать, что "оно само" никак не получится. Да и от запаха больниц воротит моментально. Игорь тщетно пытается сжать ладонь в кулак. В итоге просто забивает на это и поджигает сигарету левой рукой, зажимая ее меж зубов. Дешёвая никотиновая палочка приятно бьёт по легким и, стоит закончиться одной, он тут же подпаливает другую. Ему нужно подумать. Ему стоило бы что-то предпринять. Игорь вспоминает, как они с Головиным только столкнулись. В прямом и переносном смысле. Он тогда ещё и не думал поступать на архитектуру, метался между Академией Искусств и другими универами, более реальными для того, кто, в общем-то, является полной самоучкой. Купил скетчбук и проводил вечера на школьном стадионе, иногда попивал чай — кажется, там было намешано ещё что-то высокоградусное, потому что становилось сразу хорошо и легко, даже рисовать было легче — с тренером, слушая его истории про времена СССР, впитывал и тут же выплёскивал на бумагу. Карандаши как-то быстро сменились чистыми графитными палочками, от которых руки были чёрными по запястья, а архитектура перемешалась с бегающими по полю подкачанными игроками. Кажется, это было так давно, но на самом деле, не больше года. Головин тогда только вливался в группу, старался подружиться со всеми одновременно. А потом в одном из узких коридоров снёс спешащего на факультатив Акинфеева. Так и познакомились. Ходить после тренировок и дополнительных занятий на остановку стали вместе. Со временем даже на переменах выискивали макушки друг друга взглядом. Сумерки подкрадываются незаметно, но Акинфеев и вовсе замечает последние лучи заходящего солнца, только когда пугается резко загоревшегося фонаря над головой. Мягкий желтоватый свет падает удобно прямо на лавочку, расположенную на полупустой улице с различными магазинчиками и отелями, кафе и барами, салонами и ателье. Парень достаёт конспекты, маркеры и несколько учебников в обложках. Он не забитый ботан, вовсе нет, но у него последний год, скоро экзамены и шанс оставить всё это, порядком застрявшее в горле дерьмо, позади. Оставить Сашку тоже придётся. Сердце щемит нежностью совсем некстати. Игорь твёрдо решает поговорить с родителями мальчика и, возможно, даже с директором, если понадобится. Ощущает почему-то глухую опасность завтрашнего дня, серьёзность важного решения, тревогу от неизбежно наступающего будущего и иррациональное спокойствие, подобное глади на озере, перебивающее всё стальное. Хотя бы потому, что сегодня ночью он не будет отчаянно бороться в неравной схватке с тем, кто дал ему жизнь. Мысли увиливают в сторону отца, о котором от каждого воспоминания на языке скапливается такая горечь, что хочется сплюнуть. Примеры по алгебре решаются машинально, быстро, правильно. С английским даже легче, но дополнительная литература для перевода, заданная на факультативе, занимает какое-то время. С историей парень возится около двух часов, а когда поднимает голову от исписанных схемками листов, видит, что длинная улица совсем опустела. Большинство магазинчиков уже закрыты, лишь в нескольких отелях и барах ярко горит свет. Над головой, совсем-совсем далеко завис полумесяц. Только вот звёзды почти не разглядеть здесь, вблизи центра города. Возможно, от этого чуть-чуть грустно. Мягкая кожаная обложка карманного скетчбука, изрисованного уже многим больше чем на половину, приятно холодит пальцы. Правая рука довольно сильно опухла, но Игорь лишь сжимает зубы и через боль перехватывает огрызок грифеля сильнее. Ведёт первые линии неаккуратно, а потом привыкает, и улица вдруг приобретает ровные, правильные черты. Он зарисовывает здания, престижный отель напротив его уютной лавочки, пару баров рядом, ночное кафе, откуда доносится приглушённая песня Aerosmith на повторе. Зарисовывает всё, что видит, иногда по несколько раз и с разных ракурсов. Позже меняет архитектуру под себя, создаёт что-то исключительно другое, его личное. Соединяет, выхватывает и совершенствует. Если постарается, он поступит на архитектора в хороший университет. Может, даже бросит курить, чтобы не тратить деньги со стипендии так глупо. Если постарается, то сможет сбежать из его персонального Ада в будущее, полное перспектив, зависящее только от него самого. А он постарается. Он будет биться ради этого до последнего, выгрызет себе путь своими же, чёрт возьми, зубами. Парень выныривает из мыслей в 2:34, словно через вату осознавая, что зарисовывает подозрительную банду людей у отеля напротив. Его сотовый загорается сообщениями Сашки, что всё хорошо и родители даже не увидели ссадин на его лице. Акинфеев отвлекается и закатывает глаза на это, потому что "это не дело", "тебе стоит рассказать им" и "плевать на гордость, Саш, на тебе живого места скоро не останется". А в ответ всегда получает хмурое "да ладно, они последний год учатся, перетерплю уже" и "ты, вообще-то, тоже не сияешь, как фотомодель". На реплики друга, вроде последней, Игорь лишь сжимает кулаки, потому что это же ведь совсем другое. Более личное, чем избиения какими-то там богатенькими школьными звёздами. Более глубокое, пускающее корни в самое детство, заставляющее по сосудам течь вместо крови чёрный бурлящий яд. У парня остатки сил уходят на то, чтобы не дать отраве захватить всю его суть. И не сказать уж, что он всегда выигрывает в таких сражениях. Но Сашке знать об этом и не нужно вовсе. Люди на другой стороне дороги ведут далеко не светскую беседу, потому как один из них вдруг ударяет самого низкого мужичка так, что тот совсем не изящно падает. У Акинфеева зрение отличное настолько, что он, поддавшись какому-то глупому порыву, зарисовывает попадающее под освещение фонаря лицо. Упорно выводит деталь за деталью. Переходит на следующую, ещё пока чистую страницу, когда один из незнакомцев вдруг направляет на замершее лежащее тело пистолет. Это определённо точно оружие, Игорь даже трёт глаза левой ладонью, запихивая весь свой страх куда подальше. Рисует остервенело, чёрные от графита пальцы сжимают тонкий огрызок палочки так сильно, будто бы стремятся сломать надвое. Незнающему человеку, зарисовки покажутся интересным обрывком из очередного комикса про гангстеров. Полиции же это, возможно, сможет сильно помочь, если вдруг начнётся следствие. Или когда. Мужчина в костюме с пушкой непредусмотрительно становится под фонарь, направляя оружие на недвигающийся лежащий силуэт, но не стреляет. Медлит. Ждёт. Игорю хватает времени, чтобы выхватить все нужные черты. Считайте, фоторобот готов. Нахмуренные брови, крупный нос, поджатые в тонкую линию губы, прикрытые, вроде бы, глаза. Щетина на широком подбородке. Однополосное движение заставляет две проезжающие машины зависнуть на пару мгновений. Одна уступает, другая неспешно едет дальше. Они будто назло закрывают обзор, а когда, наконец, разъезжаются, картинка у отеля меняется кардинально. Лежащий силуэт вдруг исчезает, людей становится ровно в два раза меньше, но у парня от нехорошего предчувствия сосёт под ложечкой, и, когда он уже порывается встать и уйти подальше от явно криминальной компании, на его острое плечо ложится смуглая ладонь. Всё, что Игорь успевает предпринять, не даёт совсем никакой возможности высвободиться. Он лишь цепляет пальцами рюкзак и надеется, что спрятать небольшую книжицу в кожаной обложке сумел незаметно. — Что ты здесь делаешь? Голос незнакомца сквозит напряжением и пугающим "я сверну тебе шею, если ты дёрнешься". Акинфеева вздёргивают вверх за плечи, не дожидаясь его оправданий, и вместе с рюкзаком тащат через дорогу. Он смотрит на асфальт под ногами, на испачканные в лужах потрёпанные кроссовки, изучает пятнышки грязи на чёрных узких джинсах. До тела, наконец, доходит, что сейчас осенняя холодная ночь, а на нём лишь свободная футболка и лёгкая ветровка. До сознания, наконец, доходит, что его, вообще-то, сейчас наверное прикончат прямо тут, вот прямо из этой пушки с привинченным глушителем. Игорь дёргается в сторону, на деле лишь ухудшая своё положение, но глаз не поднимает и рот не открывает тоже. Главное правило: молчать и не сопротивляться — оно будто бы выгравировано на подкорке сознания. — Он видел всё, сэр. Игорь подозревает, что это сказано главному лицу из присутствующих людей, но его всё же самую малость подёргивает на почтительном "сэр". Упорно игнорирует желание вскинуться, рассмотреть получше, ударить и так стёртым до корки кулаком, выплеснуть внутри скопившееся и рвануть через дворы, затеряться. Дрожит только и считает от одного до десяти и обратно. Кон-тро-ли-ру-ет. — Посмотри на меня. Акинфеева коробит от властной хрипотцы в голосе. Хочется машинально подчиниться, выполнить абсолютно всё, разумные и не очень приказы. Только чтобы не избили до потери сознания, чтобы не кинули восстанавливаться на свалке. Он давит это "хочется" внутри себя так, как обычно давит носком кроссовка скуренные до фильтра бычки. У Игоря высокий болевой порог, развитый до завидного уровня всем тем, что нормальный среднестатистический паренёк не переживает даже за всю свою жизнь. У мужчины за его ссутуленной спиной, очевидно, намётанный глаз и хренова туча мышц. Поэтому, когда его опухший, сбитый до мяса кулак стискивают так, что все суставы повторно перехрустывают и, возможно, ещё раз выворачиваются, Акинфеев только сжимает челюсти до почти крошащихся зубов. Его трясёт сильнее и кожа будто бы бледнеет ещё на полтона. Хотя куда уж. — Посмотри на меня. Интонация не меняется. Хладнокровное спокойствие, сталь, непробиваемый лёд. Парень сжимает лямку повисшего рюкзака, чтобы прийти в себя и не рухнуть в обморок перед этими чёртовыми горами мышц. Боль тянется по телу патокой, ударяя в голову. Игорь смотрит на грязные от графита пальцы правой руки, которые висят безвольно после ненормальной силы захвата. Концентрируется. Стоило бы поднять повыше, конечно, чтобы кровь не скапливалась и могла циркулировать. Игорь жалеет только о том, что последний грифель выронил где-то у оставленной лавочки. Надеется, что скетчбук не найдут, не уничтожат. Там же, блин, всё, что у него есть. — Ты либо глупый совсем, — мужчина с идеально начищенными туфлями подходит ближе. Игорь чувствует исходящее от его тела тепло. — Либо бесшабашный. Со стороны незнакомца обволакивающе горячо, отчего совсем неправильно приятно. Со стороны Игоря, подрагивающий от напряжения кокон молчания. Коснись и разорвётся. — Почему ты не поднимаешь взгляд, если хочешь? Неподдельный интерес — первая новая эмоция в изменившейся интонации — разрубает всю слабенькую защиту вдребезги. Он будто бы играет со зверушкой, судьба которой всё равно давно предопределена. — Пока я не увидел Вашего лица, я не представляю для Вас угрозы. Шёпот на грани слышимости. Мужчина в явно дорогом костюме, от которого пахнет приятными нотками никотина — а ещё медом, корицей, кожей, жасмином и шалфеем — подходит ещё ближе. Игорь глубоко и резко вдыхает, давясь. Давится воздухом, когда горячие сильные пальцы настойчиво тянут его подбородок вверх. — Но ты же всё равно уже успел детально нарисовать меня. Сердце заходится по новой, стучит так, будто уже готово словить свой последний удар и остановиться навсегда. Отбивает ритм, выдающий его с потрохами. А вот глаза остаются такими же пустыми, переливаются под светом фонаря, словно хорошо выдержанный виски, но не передают ни единого всплеска, ни единого колебания. Они будто бы ведут борьбу взглядами, которая, впрочем, бессмысленна, ведь разве Акинфееву дадут выиграть хоть раз? У Игоря высокий болевой порог, а ещё слишком участившиеся в последнее время панические атаки. Он пытается сосредоточиться на чуть размывающемся лице перед собой. Незнакомец же вблизи ещё более красив с его властными жёсткими чертами лица. Парню хочется провести кончиками пальцев по покалывающей щетине, чуть нажать на ровную линию губ, разгладить глубокую морщинку между бровей. Для него близкий тактильный контакт с кем-то, кроме Сашки Головина, что-то совсем уж запредельное. И рука на плече давит, словно два бетонных блока. Лёгкие пропускают ночной свежий воздух через раз, пронзаются лёгкой покалывающей болью. Это цепляет за собой воспоминания жилистых крепких рук отца, удерживающих его голову под водой. Это цепляет за собой пробирающий ужас. — Убери. Голос моментально возвращает в реальность. Игорь моргает на сухой приказ, откровенно не понимая, что от него собственно требуется. Доходит, что требуется вовсе и не от него, только когда тяжёлая ладонь охранника — если это охранник вообще — стоящего за спиной неприступной скалой, резко исчезает. Забирает с собой какую-то непонятную, будто бы поддельную поддержку, удерживавшую Акинфеева настолько, что без неё он опасно клонится вперёд, но всё ещё смотрит на мужчину. Взгляда не отводит. Лицо напротив неожиданно пробивает тихой участливостью и лёгким удовлетворением. Морщинка между бровей практически исчезает. Как исчезают и пальцы с юношеского подбородка, скользнув по дёрнувшемуся кадыку на прощание. — Пойдем со мной, врач осмотрит повреждённую руку. Незнакомец не хватает его за затылок, не толкает в спину и даже не направляет вальяжно. Расслабленно проходит вперёд, поднимаясь по широким ступеням, и останавливается у приоткрытой одним из его людей массивной двери с красивым кованым узором роз. Игорь скользит взглядом по двум охранникам у лестницы и одному, что справа от него. Никто не следит за ним. Единственный взгляд, который давит на парня — взгляд главного из всей этой явно имеющей проблемы с законом группы. Давит ожиданием подчинения с такой уверенностью, словно ничего другого и быть не может. Словно никто и не смеет его ослушаться вовсе. Акинфеев его не знает. Не знает ни мощи, которая в его руках. Ни власти, которая в нём самом. Ни истории, которая за ним стоит. Незнание порождает бесстрашие. Поэтому Игорь бежит. Кидается вбок резко, совсем забывая про слабость, про точно вывернутые кости правого кулака, забывая обо всём. Просто бежит, вдыхая большими порциями воздух, петляет дворами и сворачивает на центральную площадь. Он решает подождать до шести утра, а потом спокойно ехать в школу. Садится на одной из наполовину закрытых пустых остановок, достаёт из рюкзака аптечку и смятую пачку сигарет. Несколько из них оказываются переломанными. Он, чёрт возьми, почти что вляпался по самое не хочу. А в носу всё ещё запах мёда, корицы, качественной кожи, жасмина и шалфея. Озябшее тело всё ещё обволакивает призрачным теплом. Поэтому Игорь курит свои дешёвые ментоловые в тщетных попытках перебить проникнувшие внутрь его головы нотки.***
— Должны ли мы привезти мальчишку сюда, сэр? — Завтра я сам разберусь с ним. Ты хорошо закрепил маячок? — Да, сэр. — Сколько там еще до прилёта Кокорина? — Неделя, сэр.
