so save me, before I fall

      Школьный день проносится мимо, словно скоростной поезд. И, словно этот же скоростной поезд, сбивает его на вжатой в пол педали газа, размазывая красное месиво по искрящим рельсам. Игорь сосредоточенно всматривается в учебники, Игорь упорно вчитывается в слова, Игорь не может составить из них ни одного грёбанного предложения. До истощённого мозга не доходит смысл ни единой фразы, произнесённой учителем. Его знобит так, как будто у него ломка. Хотя он никогда и не испытывал ломки на себе, но видел один раз, как парня в школьном туалете выворачивает наизнанку, разрывает, скучивает, словно бескостный мешок мяса. От всех этих неконтролируемых сравнений Игоря практически тошнит желчью. Может быть, у него охрененно высокая температура сейчас. Может быть, он не ел и не спал уже почти три дня.       На одной из перемен Сашка заботливо накидывает на него свою уютную тёплую байку светло-розового цвета, оставаясь в своей тренировочной футболке. Парнишка волнуется не на шутку, а у Акинфеева, которому кофта почти-что в самый раз, даже нет сил сказать что-то против. Но и рассказывать о ночном происшествии он не собирается. Головин из-за него опаздывает на английский, преподаватель которого его и так недолюбливает. Он стоит в очереди в аптеке на большой перемене, не успевая к началу занятия, но зато уже на следующем перерыве наблюдает не такое перекошенно-бледное лицо друга и немного радуется.       Игорь пьёт по две таблетки обезболивающего каждые 45 минут. Это сильно выходит за рамки рекомендуемой дозировки, но пока затылок не тянет навязчиво, а опухшая правая рука не заставляет мучительно стонать при каждом движении ей, всё кажется не таким уж и важным. Перед дополнительными занятиями он проглатывает сразу четыре и правда очень сильно старается не вырубиться перед активно рассказывающим про замену неизвестных учителем по математике. Он вообще постоянно старается не вырубиться, беззаботно вышагивая по лезвию изрезанными ступнями. В тёплом — даже не душном, потому что тут есть кондиционер — кабинете приятно пахнет кофе, за который уже можно начать убивать. Но проблема заключается даже не в том, чтобы попросить сделать ещё одну чашку бодрящего нерастворимого, а в том, что теперь его организм не всегда принимает даже обычную воду, которой парень запивает таблетки.       Поток информации, беспощадно залетающий в уши, режет тупым ножом все истончившиеся органы восприятия внешнего мира. Врезается шипами в голову, будто кто-то надел на него самый настоящий железный ошейник с иглами, заточёнными концами внутрь, и теперь ввинчивает их мучительно медленно. Акинфеев даже смерть принял бы с широко расставленными руками, если бы только всё вмиг закончилось.       Математик хвалит его за проделанную дома работу, уточняя уже в сотый раз, хорошо ли он себя чувствует, и косится на предусмотрительно натянутый до кончиков пальцев правый рукав худи. Возможно, с изнаночной стороны он уже мерзко пропитался кровью. Игорь спешно забирает новое домашнее задание из морщинистых рук учителя, как-то растерянно прощается и чуть не сносит собой дверь, забывая, что сначала стоило бы её открыть, вообще-то, чтобы выбраться наружу.       Сашка сегодня отрабатывает двойную тренировку перед матчем с довольно-таки сильной командой другой школы, так что Игорь не ждёт его, проверяет наличие работающего на чистом упрямстве телефона в кармане джинс. Он упускает навязчивую мысль забрать ветровку из ячейки в гардеробе за новым приступом боли, когда по привычке открывает школьную калитку правой ладонью. Приступе настолько сильном, что у него даже начинают мелко подрагивать коленки. С этим определённо надо что-то сделать. И срочно.       Свежий воздух забирается под кожу жутким, пронзающим холодом, который парень обычно так любит. Погода будто бы смеётся над его никчёмностью совсем некстати начавшимся ливнем. Игорь накидывает толстый тканевый капюшон, надеясь, что он продержится хотя бы до остановки с провисающей, но хоть какой-то крышей. Только вот стоит ему подойти к полосатому пешеходному, как справа раздаётся резкое "бип" клаксона. Не пугается. Сил даже на это ни капли.       Акинфеев всматривается в опускающееся тонированное стекло чёрного Range Rover'а, замирая от сковывающей лёгкие, зарождающейся панической атаки. Напоминает себе о такой классной штуке, как счёт, и считает. Считает капли, бьющие его по макушке и плечам сквозь быстро отяжелевшую под такой стеной дождя кофту. Сбивается на сорока шести, но не начинает заново.       — К-как Вы меня нашли? — его голос совершенно предательски надламывается на первом же слове и звучит на тон писклявее. Досадно.       — Ты весь промок. Садись в машину, и я всё тебе расскажу. Всё, что захочешь узнать.       На такое мальчик только поднимает бровь. Это похоже на совсем уж дешёвую приманку, так что парень делает красноречивый шажок назад, отдаляясь от дороги и, соответственно, тонированной тачки. Он и правда уже промок до нитки, а чтобы услышать и быть услышанным сквозь толщу воды, приходится повышать голос. Энергии на это уже конкретно не хватает, в глазах плывёт то ли от ливня, то ли от физического и морального истощения. На секунду Игорю даже кажется, что это всё привиделось его больному мозгу, но мужчина подъезжает ещё ближе, практически перекрывая пешеходный переход престижным автомобилем. Будто бы это станет помехой, если парень решит уйти.       — Вы тут, чтобы проследить, не сказал ли я ничего полиции? Или, может, сразу чтобы... убить?       На скошенную усмешку незнакомец лишь закатывает глаза, в нетерпении проводит ладонью по волосам, барабанит по обивке руля и впивается взглядом в школьника. Будто бы пытается силой мысли заставить подчиняться.       — Ты не скажешь ничего полиции.       Игнорирует последнюю дёрганную фразу Акинфеева так, будто бы просто не расслышал за шумом дождя. Возможно, так оно и есть.       — Но я мог бы.       Оставляет никому, кроме его самооценки, не нужный факт висеть в воздухе.       — Но ты мог бы.       Соглашается вот так просто, словно это вообще ни черта не значит. Игоря опять заметно потряхивает, но когда он думает выпить ещё две таблетки, к горлу подбирается тошнота. Портфель, наверное, уже промок насквозь, и важные конспекты и листы, пусть даже они и в файликах, тоже. Парень назло себе сжимает правую ладонь, шипит сквозь сжатые челюсти и, обрывая бессмысленный диалог, пытается обойти автомобиль, только вот ноги превращаются в неконтролируемую желейную массу. Отказываются служить хозяину, обидевшись, видно, на его более чем халатное отношение к собственному здоровью.       И в нос вдруг снова ударяет до одури приятный аромат. А потом всё его тело обволакивает обжигающим теплом. Игорь словно со стороны осознаёт, что ещё бы чуть-чуть и лежал бы он в большой луже, в которой сейчас наблюдает каменное, ничего не выражающее лицо мужчины. Игорь словно со стороны осознаёт, что эти пустые не-эмоции совсем уж очевидно напускные. Потому что, если наложить действия на настроения, картинка пересекается, но не сходится в целое. Игорь словно со стороны осознаёт, что его, вообще-то, на руках несут и что происходит всё это прямо напротив школьных окон. Наблюдай, не хочу.       Осознаёт, но сделать ничего не может. Сил ровно столько, чтобы дышать и находиться в сознании. Ни более, ни менее.       В пропахшем ароматом кожи салоне авто сухо и очень тепло. Всё будто бы пропиталось мужчиной в костюме с властным голосом, что прямо сейчас сидит на водительском сидении рядом. Он поднимает тонированное стекло на место, чуть усиливает обогрев и — обеспокоенно? Уже больше похоже на искренность — смотрит на парня. А Акинфеев просто смотрит в ответ. Ощущает, что не вписывается в обстановку от слова совсем. Мокрый полностью, потрёпанный, вымотанный и почти что ничего не соображающий от усталости. Искалеченная рука скорее инстинктивно прижата к груди, само тело — сжавшийся комочек, отчаянно старающийся не занимать места, больше положенного.       Совершенно пропорционально взгляду, отсутствующе-вызывающему.       — Давай по-другому, окей.       Игорь снова поднимает бровь. Кажется, это максимум для его истощённого запаса энергии. Сейчас он похож на котёнка, брошенного умирать на улице, подобранного непонятным для него самого проходимцем и испуганного до прижатых к голове ушек.       — Артём Сергеевич Дзюба.       Руку протягивает так осторожно, будто боится спугнуть неприрученное пока ещё животное. Акинфеев не животное. Акинфеев семнадцатилетний парень, который столько дерьма уже увидел, что его, чтобы удивить, постараться надо на славу.       — Игорь Акинфеев.       Пальцами здоровой руки неловко обхватывает чужие, горячие. И почему-то от вида того, что его ладошка практически утопает в широкой ладони мужчины, становится покалывающе-приятно. Его вдруг ненавязчиво тянут поближе, а потом осторожно стягивают неприятно-влажную ткань худи, чтобы не тревожить открывшуюся вновь рану, оставляют футболку только более-менее сухую. Артём ставит рюкзак на заднее сидение, откидывает туда же кофту и уже в следующее мгновение укутывает худощавое тело в сохранивший его тепло пиджак.       — Ч-что Вы делаете?       Мужчина пристёгивает покрасневшего парня, пристёгивается сам — не хватало ему ещё сильнее навредить мальчишке своим нервным вождением — и выруливает на влажную дорогу. Практически в семь вечера машин на улицах становится всё больше. Поэтому, проехав всего ничего, они застревают в медленно продвигающейся пробке.       — Забочусь, чтобы ты не заболел, — Дзюба сжимает руль сильнее и раза четыре играет желваками, но взгляда с дороги не переводит. Злится сам на себя чуть больше, чем на Игоря, потому что не может заставить трепетное волнение внизу живота свалить, нахуй, туда, откуда оно вылезло. — Ты вообще думаешь, что творишь? Твоя рука вывернута, я уверен, несколько раз. Ты даже дома не был, сразу попёрся в школу, а до этого провёл всю ночь на улице под холодным, блять, осенним ветром! Сейчас же ещё и стоял под дождем, строя из себя неизвестно кого, ломаясь, как девственница, которой я предложил быстрый перепих за 20 баксов. Ты бледный, как мертвец, и, как мертвец, холодный. Хотя, по моим предположениям, температура у тебя точно должна быть у отметки 38. Потому что необработанные ссадины, Игорь, имеют свойство заражаться инфекцией!       Этот самый Игорь смотрит так, будто ему открыто плевать. И это не будто, а так на самом-то деле и есть. Ему плевать. С высокой колокольни. Насрать на всё происходящее. Ему просто надо домой до прихода отца, закинуть в прилипший к позвоночнику желудок что-нибудь калорийное, вытащить сотку из кармана джинс уже-давно-не-родителя и поспать. А рука... рука сама пройдёт как-нибудь там. Этот самый Игорь смотрит так, будто ему открыто плевать, смотрит насквозь, не видит ни черта перед собой и резко щурится, как-то озлобленно скалясь.       — Во-первых, нахуй мне не сдалась Ваша забота, — левая ладонь сжимается в кулак, готовая коснуться чужой скулы в ударе. — Во-вторых, моя рука вывернута несколько раз, гноится и не собирается заживать исключительно по Вашей и только Вашей вине. В-третьих, откуда Вы, блять, вообще знаете о том, где я был и где не был? А в четвертых. Вы. Мне. Никто. Чтобы. Говорить. Такое.       — Игорь, послушай...       Мужчина сжимает переносицу указательным и большим пальцами, привычным, видно, движением проводит через пряди волос и, насколько это позволяет ремень безопасности, поворачивается к мальчику. Он выглядит так, будто хочет извиниться, но теряется во всём происходящем так же, как и сам Акинфеев. И бесконтрольная ярость последнего снова уступает глупому сочувствию: он ведь столько проблем создал. Но, с другой стороны, это ему тут вообще-то сочувствовать надо, ага!       — Ты сам влез в это, когда начал наблюдать за нами. Когда начал рисовать нас. Но… моей вины это не уменьшает, я понимаю.       Он терпеливо выжидает реакции Акинфеева, который хмурится поначалу, а потом слегка приподнимает уголки искусанных до кровоточащих ранок губ.       — С первой частью предложения спорить не буду, ладно. И извинения принимаю, так уж и быть. И всё же, откуда Вы знаете о моих передвижениях?       — На тебе был жучок. Мой подчинённый оставил его, чтобы не упустить тебя, — ухмыляется по-доброму, кивая на непрерывно горящую зелёным точку в навигаторе на приборной панели. — Скажем так, я предполагал, что ты сбежишь, потому и подстраховался. Он был прикреплен к куртке, которой, как я вижу, у тебя с собой нет. Поэтому местоположение объекта зависло и не двигается.       Парень затягивает молчание, стараясь не давать мысли «так значит я всего-навсего объект?» испортить всё ещё сильнее. Кивает самому себе на воспоминания сегодняшней ночи и на последних силах тянется к портфелю, выуживая из бокового кармана почти пустой блистер обезболивающих. Чёрта с два он даст себе подохнуть от боли в этой дорогущей тачке. Даже если изначально это казалось лучшим из вариантов развития событий.       — Куда мы едем вообще?       Вереница из машин постепенно рассасывается, и Артём снова вглядывается в дорогу, набирая скорость. Автомобиль едет совсем беззвучно, будто парит над землёй, и парню крайне непривычно. Он готов к тарахтению автобуса, подбрасыванию на каждой кочке и неровности, запаху глубокой старины, но не звенящей тишине, в которой слышен каждый шорох. Он снова напоминает себе жалкого оборванца, никому не нужного, но на один день по воле судьбы вдруг оказавшегося в своих заоблачных мечтах. Он снова обещает себе, что постарается, будет прилежным учеником, хорошо сдаст экзамены, зарекомендует себя в университете и когда-нибудь тоже будет таким вот купающимся в золоте и изысках.       Дзюба не отвечает, не отводит взгляда от дороги, плавно ведёт автомобиль, иногда лишь сжимая руль сильнее. Настолько сильнее, что Акинфеев даже теряется мимолётом, засматриваясь на перекатывающиеся под по официальному белой рубашкой мышцы. Но стоит большому пальцу нажать на ячейку с таблеткой и противному звуку трескающейся фольги разнестись по салону, как левое запястье внезапно оказывается в плену будто бы горящей ладони, не сжимающей сильно, но сомкнувшейся, предупреждающе останавливая. Чужие пальцы выхватывают пластинку, и Артём лишь секунду вчитывается в название препарата. А затем просто откидывает его куда-то назад.       — Не стоит принимать их так часто и в таких количествах.       Подросток не может не вскинуться, выдавая злое "С чего Вы вообще думаете, что это не первая за сегодня?", и мужчина на это вдруг улыбается открыто совсем, тепло. По-домашнему уютно. До морщинок у краешков глаз. Игорь затихает тут же. Смотрит на свои ладони и теряется в ощущениях, в горящих щеках, грёбанных бабочках в животе и задрожавших вмиг коленках. Словно девчонка какая, вот надо же так попасть.       — Мы едем ко мне в квартиру, — внимательно наблюдает за эмоциями на юношеском лице. — Там тебя ждёт доктор, он осмотрит руку. Потом, если захочешь, отвезу тебя домой. Идёт?       Карие глаза бегают по профилю лица со смягчёнными чертами, не такими резкими и жёсткими, как вчера в свете фонаря. Кивает, зная, что Артём увидит, и, наконец, откидывается на удобное сидение. Игорь выдыхает, игнорируя всеми способами струящуюся по венам боль, смотря в чуть запотевшее окно, а потом, поддаваясь чему-то явно глупому, выводит указательным пальцем еле заметного барашка. Прямо на стекле тонированной машины. И на секунду будто бы отпускает даже.       Дзюба то ли не замечает, то ли просто игнорирует это действие. Осторожно кладёт широкую ладонь на лоб парня, под излишне громкий выдох со стороны последнего возвращает руку на гладкую поверхность руля. У Игоря жар, его знобит, и им бы к врачу добраться быстрее. Но поднявшая температура тела хотя бы не пугает так сильно, как мертвецкая холодность. Нога выжимает газ сильнее, а пальцы быстро набирают сообщение в мессенджере.       — Поспи немного, ладно? Нам ехать минут 20, а тебе на пользу только будет.       Акинфеев всё ещё ощущает фантомное прикосновение ко лбу, но прогнать его не пытается. Укутывается в приятный на ощупь пиджак и кладет голову на тот край кресла, что ближе к водителю, потому что там приятно веет горячим воздухом. Определённо только поэтому. Мальчик пишет смс Сашке, что ему уже куда лучше, что он даже сходит к врачу и что через пару дней будет как новенький. Головин присылает длинное сообщение о том, как сегодня их всех вымотали на тренировке, как никто из команды даже не нашёл сил поддеть его грубой фразой, как случайно остался один на один с Ерохиным в раздевалке. А потом другое, короткое, отправленное в спешке, чтобы не передумать вдруг: "Он выглядел очень виноватым. А я послал его к черту. Он ушёл. Возможно, я немного жалею".       Игорь чуть улыбается на это, чувствуя, как сердце сжимается в груди, пишет, чтобы тот был осторожнее и заботился о себе в первую очередь. Откладывает телефон в задний карман узких джинс и как-то слишком быстро проваливается в совсем не беспокойную темноту.

***

      Короткой дрёмы, очевидно, слишком мало, и на настойчивое прикосновение к плечу он лишь приглушённо стонет. Прижимается щекой сильнее к тёплой мягкости и большой порцией вдыхает одурманивающий, уже очень хорошо знакомый аромат. Всё слишком приятно, чтобы продолжить спокойно спать, но за плечо снова легко потряхивают, а до на половину спящего сознания доносится хриплое "Игорь, давай же, малыш".       И это срабатывает как ведро холодной воды.       Никто — совершенно определённо точно никто — не называет Акинфеева "малыш". Он распахивает один глаз, обводит им черты лица, слишком близко находящегося к его собственному лицу, а потом моментом осознаёт, что, вообще-то, бесстыдно спал на горячем плече Артёма и именно он сейчас трясет его в попытках разбудить.       — Блин, простите, я-я...       Парень спешно отстраняется, давится словами, поправляя съехавший край майки, оголивший надплечье, снова укутывается в чужой пиджак и замечает потемневший вмиг взгляд мужчины, который, впрочем, тут же сменяется обычным властно-никаким.       — Всё нормально. Ты мне совсем не мешал, — он отстёгивает оба ремня безопасности, вытаскивает рюкзак и кофту, забирает блистер обезболивающих. — Пойдём.       И Дзюба — совершенно определённо точно никогда — не собирается говорить мальчику о том, что чуть не протаранил несколько машин на встречной, когда немного влажная после дождя голова мягко опустилась ему на плечо и, причмокнув губами, уткнулась носом в шею, щекоча дыханием. Он только приоткрывает дверь перед ним и помогает вылезти из автомобиля. А потом так же помогает дойти до подъезда высотки и даже зайти в просторный лифт. И, кажется, совсем не потому, что паренёк от слабости не может сделать этого сам.       — Саламыч! Я приехал, иди сюда скорее.       Игорь осматривает просторную прихожую и коридор, ведущий в остальные комнаты квартиры. Всё кажется безумно дорогим. Парню даже стоять на мраморном песочного цвета полу становится неудобно, будто бы он может лишь своим присутствием уже испортить его или испачкать. Серовато-белые стены и тёмно-коричневая мебель, зеркала в пол и раздвижные двери. Пара декоративных деревцев разнообразных форм на тумбочке и по углам. Это, наверное, фикусы.       Акинфеев поворачивается вокруг своей оси, засматриваясь на покрытый встроенными светодиодными светильниками потолок, который отдалённо напоминает ночное небо. Не удерживается на ногах от закружившейся головы и сталкивается спиной с грудью Дзюбы. Краснеет моментально, но оторвать взгляда от их отражения в зеркале не может. Потому что мужчина выше его на сантиметров двадцать точно, потому что рядом с ним Игорь, и правда, совсем ещё "малыш". Неопытный, слепой котёнок.       Артём придерживает парня, неосознанно ведёт выше по упругим мышцам предплечий, к плечам, к ключицам, разминает большими ладонями, но взгляда от лица мальчика оторвать не может, как и не может не согласиться с мыслью, что они чертовски гармонично и сексуально смотрятся. Не может не признаться себе, что не хотел бы отпускать такую прекрасную детку, пусть даже и немного — очень — дерзкую, не поддающуюся контролю. Временно неподдающуюся, разумеется.       — Кхм, я, конечно, очень сожалею, что прервал ваш "момент", но чем быстрее я осмотрю руку, тем будет лучше.       Мужчина, чем-то напоминающий Акинфееву вахтёра в их школе, подходит ближе, пока Дзюба скрывается на кухне(?) и чем-то звенит, шелестит и булькает. Врач осматривает осторожно, давит, просит согнуть, сжать, а потом неожиданно резко вправляет один из вывихнутых суставов. Игорь не кричит, не стонет, не подаёт никаких признаков сопротивления, лишь губы складывает в ровную букву «о». Это не только удивляет Черчесова, но и значительно упрощает ему работу. Он вставляет второй и последний так же неожиданно, а потом просит пройти в гостиную. И вот тут паренёк не выдерживает, сдаётся.       Отпускает себя, когда острые коленки ощутимо сталкиваются с твердой поверхностью пола, а сознание медленно чернеет. Игорь слышит грохочущее "Дзюба, давай тащи свой зад сюда! Почему ты не сказал, что он на грани болевого шока?" и по-юношески оправдывающееся "Ну ты же тут врач, а не я. Знаю только, что он сначала холодным был очень, а теперь жар, да и всё". Мальчик бы даже усмехнулся на такие взаимоотношения между суровым Артёмом и неизвестным пока, но, кажется, добродушным Саламычем. Всё, что он может на данный момент, — держать глаза хоть чуть-чуть, но приоткрытыми.       — Давай, малыш, сейчас станет полегче.       Акинфеев проваливается в сон уже на мягком широком диване, когда врач вкалывает ему какое-то, скорее всего, обезболивающее — "Сейчас всё уйдёт, а ты поспишь пару часиков. Я за это время подлатаю твою руку". В полностью высохшие волосы вплетаются чужие горячие пальцы, приятно массирующие кожу головы.       Ему снится его мама. Её скорее даже бесформенный силуэт, который уходит всё дальше и дальше, оставляя плачущего мальчишку корчиться на продезинфицированном больничном полу. Игорь ненавидит больницы всей своей сущностью. Игорь никогда не держит людей, совсем не умея, кажется, привязываться. Игорь привык вытаскивать себя из дерьма сам, самому себе руку подавать, подбадривать и ругать за всякое. Но недоумевающее "Мне вот только одно интересно: почему ты так волнуешься о нём?" и хриплое "Я чувствую перед ним вину… и что-то ещё странное очень, будто инстинктивное" на периферии сна и реальности всё равно греет внутренности, скованные годами насилия и отторжения.