so save me, before I fall

      Наверное, всё идёт не в той версии этого дня, которую можно было бы назвать хорошей, с самого начала, когда после завтрака Артём звонит Черышеву по видеосвязи, а натыкается на практически всю Семью. Наверное, этот день, в общем-то, просто не создан для того, чтобы застывать в воспоминаниях, от которых не будет на момент кидать в колкую холодность. Потому что что-то портится. Всегда. В каждом принятом решении и действии что-то обязательно из года в год идёт не так.       Они планируют посетить рождественскую ярмарку, покататься на колесе обозрения, и, возможно — потому что Игорь не помнит, когда в последний раз был на катке, и был ли вообще — на коньках сегодня. Закупиться сувенирами, а вечер посвятить только им двоим. Акинфеев, возвращаясь на первый этаж, уже собранный и готовый к поездке, теряется, когда почему-то слышит тёплый голос Жанны и смех Марио на фоне рассказов Дзюбы об их времяпровождении. С кухни доносится отдалённое «нет, конечно, еда тут с твоей домашней никогда не сравнится» и он тут же растягивает губы в улыбке, понимая, что ничего плохого, что собрало бы всех вместе, не случилось. Признавая, что, и правда, очень скучал по как-то внезапно обретённой семье.       Мужчина, замечая его, кивком предлагает присоединиться, и, стоит только Игорю опереться спиной на его грудь и оказаться в кольце крепких рук, втягивает в тягучий поцелуй. Губы Артёма ощущаются на его губах горьким кофе, сладкими булочками, ради которых они даже выбрались утром в пекарню в снегопад, и ещё чем-то важным внутри. Мальчик, впрочем, тут же смущённо замирает, возвращая взгляд на экран и натыкаясь на направленные на него, ошарашенные взгляды. Ему моментом становится неуютно, но он скидывает всю возникшую неловкость ситуации на, возможно, пока ещё не уместное проявление таких вот нежностей перед охраной и Жанной, обещая себе больше такого не вытворять. А парой секунд позже, замечая задушенный смех Дзюбы, и вовсе запутывается.       Повар по ту сторону ноутбука теперь выглядит поистине грозно с устрашающе сложенными на груди руками и серьёзным лицом, а когда Денис «незаметно» передаёт Фернандесу деньги, отправляет обоим несильные подзатыльники. Она с недовольством обещает Артёму, что тому «обязательно влетит», а затем, покачав головой, уходит, так и оставляя не понимающего, в чём он мог проколоться, Акинфеева в смятении.       — Что? Что я сделал не так?       Мужчина утыкается носом в макушку котёнка, всё ещё посмеиваясь и прижимая его ближе к себе. Шепчет «ты не надел шарф», прежде чем засмеяться снова от чужого забавного осознания.       — О. Боже. Мой.       — Да, Игорь, благодаря тебе я так обанкрочусь куда быстрее, чем предполагал, — Акинфеев в этот момент готов со стопроцентной уверенностью поклясться, что он никогда в жизни не краснел настолько быстро и уж точно не хотел провалиться сквозь землю настолько сильно. — Кстати, если вы всё-таки планируете устроить слайд-шоу на несколько часов с вашими фотками по возвращении, то, пожалуйста, не планируйте. Я не готов отдать Марио ещё пятьдесят баксов за это.       — Спасибо за идею, Дэн.       Появившийся в обзоре камеры Саламыч разве что присвистывает на открывшуюся картину, впрочем, даже этим делая только хуже. Но именно он и прерывает беззлобные перебрасывания фразочками между Дзюбой и Черышевым, а заодно и прекращает самобичевание мальчика, на пару с попытками убежать из объятий мужчины куда подальше. Он моментом сменяет всю игривость их атмосферы на тяжёлую серьёзность своим приходом. Предложением Игорю дать им пообщаться наедине только распаляет юношеский интерес. Артём на вопросительный взгляд карих глаз лишь пожимает плечами, оставляя выбор за котёнком, хотя и при упоминании того, что речь пойдёт о Кристине, тоже заметно напрягается.       После первой же фразы в мыслях собравшихся проскальзывает одно на всех «не обязательно было портить всё этим именно сегодня».       — Не думаю, что кто-то из нас будет удивлён, но она попыталась выпустить статью про тебя с Игорем. Вдаваться в подробности не стану, сами потом почитаете, но вы оба выставлены там далеко не в хорошем свете. Кроме этого также затрагивается тема перебежчиков и группировок. Разумеется, до масс это не допущено и все каналы по продвижению блокированы, но сам факт этого всего остаётся фактом. Она заноза в заднице Клана, терпеть которую уже ни у кого нет сил.       Они так и стоят, опираясь друг на друга, пока Дзюба методично допивает кофе, второй рукой оглаживая бедро Игоря. Наверное, последнему всё же стоило принять предложение оставить мужчин наедине, чтобы не выслушивать подобное и не делать ненужных ему самому выводов. От прозвучавшей фразы секундно накатывают воспоминания неудачно завершившегося вечера Встречи Совета, и от сложившегося общего образа журналистки непроизвольно сжимаются челюсти.       — Что ты хочешь сказать?       — Ой, Артём, пожалуйста, хотя бы сейчас не делай меня крайним со своей любовью к покалеченным жизнью. Ты сам знаешь, что всё это затянулось примерно так же, как и в ситуации с границами, и тебе нужно прекратить спускать на тормозах её попытки поднять против тебя людей.       Дзюба тяжело вздыхает, видимо, слыша произнесённое не в первый раз. Отстраняется, опираясь на столешницу за спиной. Он играет желваками и в какой-то момент становится неприятно жёстким, сосредоточенным на проблеме, единственно верное решение которой ему, очевидно, не нравится.       — Мы оба знаем, что её, как ты выразился, попытки поднять против меня людей ни к чему в конечном итоге не приведут. Мы не будем судить Кристину, — Игорь, теперь уже явно это осознавая, чувствует себя лишним, вмешивающимся во что-то личное, ему не рассказанное по собственному желанию и ловит схожие эмоции в переглядывающихся охранниках. Вся поза Саламыча передаёт искреннее недовольство, а сжатые в кулаки ладони, едва ли не ударяющие по столу, сдерживают врача от необдуманных фраз. — Я заберу у неё доступ.       — Мне всё равно, что ты сделаешь, но тебе стоит разобраться с этим, — взгляд Черчесова падает на дорогие часы на запястье, и он прерывается на извинение перед мальчиком, прежде чем прекратить видеосвязь, — или я разберусь по-своему.       Артём злится, когда экран тухнет, а последнее слово остаётся не за ним. Он взрывается внутри, излишне резко сталкивая дно керамической кружки с деревянной столешницей, расплёскивая кофе, и отворачивается от Игоря, настолько напряжённый, что под обтягивающей байкой видно проступающие мышцы. Лучшим вариантом для Акинфеева было бы не вмешиваться вовсе, дать отойти, сделать вид, что разговора не было, что он не в курсе и ему не интересно. И, возможно, кто-то другой так бы и сделал, но мальчик не вмешиваться просто-напросто не умеет.       — Зачем терпеть все её выходки? — в его голосе, удивительно, не проскальзывает абсолютно ничего, кроме любопытства. Ни дрожи, ни раздражения. Ни даже вдруг всколыхнувшейся ревности. И это даже можно назвать успехом. Дзюба успехом бы назвал пустое молчание, поэтому вместо ответа он старой привычкой проскальзывает пальцами между прядей волос, цепляется за переносицу. — У тебя есть чувства к ней?       — Нет.       Выходит резко и слишком быстро. Игорь не знает, стоит ли такое относить к «определённо точно нет, как тебе такое вообще могло прийти в голову» или к «да, но это что-то важное, в чём я ни за что тебе не признаюсь». В любом случае, за этим односложным ответом есть нечто большее, не нужно быть великим психологом, чтобы это понять. Внутри Акинфеева нет злости к Артёму за молчание или ненависти к Кристине за что бы то ни было, но ему совсем немного обидно от того, что даже сейчас между ними есть что-то, похожее на пропасть из недосказанности.       Он присаживается за стол с мыслями о том, что видит малейшие недостатки в других людях, но продолжает упорно игнорировать свои. Даже воздух, пропитанный морозной свежестью и деревом, вмиг тяжелеет, отказываясь разряжаться.       — Кристина не плохая, Игорь. Ревнивая — да. Жестокая в преследовании своих целей? Возможно. Но и у неё не всё так гладко, как кажется со стороны. Если Клан пойдёт против, вряд ли у неё останется хоть что-то, чтобы вставать ради того по утрам.       — Ты её выгораживаешь.       — А ты её не знаешь, —в интонации Дзюбы чувствуется улыбка, но от этого диалог только сильнее пропитывается чем-то горьковато-кислым. — Она зацикливается на вещах, которые с ней происходят, возводит их чуть ли не в первостепенную важность, делает целью то, что никак не может получить. Кристину нельзя назвать стабильной, и это нездорово, но у меня вызывает лишь жалость, сочувствие. Желание помочь.       Артём выключает ноутбук, ставит кружку в раковину и накидывает куртку. Перед тем как выйти из дома, замирает в проходе, так и не оборачиваясь. Акинфеев же находит во всём этом подтверждение тому, что, когда в жизни есть одно лишь чёрное, разбираться с этим куда проще, чем постоянно удерживать вокруг себя цветное. И это ещё не факт, что в один момент цветное просто не превратится в грязную мешанину.       — Порой она напоминает мне бешеную собаку. Избитую, раненую до состояния, когда сил нет даже на то, чтобы кусать, но все так же упорно продолжающую клацать зубами с пеной вокруг пасти.       Этот их вроде бы даже завершённый недоразговор так и подвисает неприятной колкостью над головой, не покидая их ни в дороге, ни на ярмарке, которая ближе к ночи загорается завораживающими гирляндами. Они ходят между палатками несколько часов, упорно делая вид, что между ними нет абсолютно никакой неловкости, и споря о том, кому из Семьи какой подарок бы стоило подарить, до того момента, когда над рынком зажигают колесо обозрения.       Как бы никому из них двоих не хотелось признавать это, но в общем и целом день оказывается наполнен одними лишь негативными или схожими с ними эмоциями: весь путь обратно они проводят в размышлениях и даже не нарушаемой музыкой тишине. После рождественской ярмарки остаётся какое-то неприятное послевкусие, а едва ли Дзюба успевает переступить порог и разуться, как к ним тут же стучится невысокого роста парень из персонала, кажется, своим приходом всё же перевешивая стрелку весов на сторону хорошего. Он неразборчиво тараторит о каком-то страшном русском и коробке для кота, забавно размахивая руками, но если Артём ещё кое-как знает разговорный норвежский, то не понимающий ни слова Игорь вновь выглядит сбитым с толку.       — Что-то случилось?       — Если я всё правильно услышал, то Илья оставил тебе подарок на ресепшене, — он устало улыбается Акинфееву, понимая, насколько норвежец всё перепутал, и, наконец, полностью уничтожает остаточные обрывки портящих всё эмоций. Ловит котёнка на самом выходе поперёк груди и аккуратно целует в розоватую скулу с тихим «извини за всё это с Орловой. Я обязательно разберусь, хорошо?». И вряд ли есть кто-нибудь, кто поспорил бы с тем, что нежный поцелуй — лучший на это ответ.       На самом деле, у Артёма на этот вечер куда больше планов, чем просто принять душ и, закутавшись в пуховое одеяло, в обнимку провалиться в сон. Поэтому он, пользуясь недолговременным отсутствием мальчика и благодаря Илью за то, что додумался не рвануть к ним сюда лично, принимается за подготовку давно уже запланированного сюрприза. Большим потоком тёплой воды набирает ванну ровно на столько, чтобы двум людям было удобно в ней находиться и не переливалось за края. Расставляет по всему периметру комнаты зажжённые свечи с каким-то ненавязчивым ароматом заменой электрическому, слишком яркому освещению. Даже добавляет какую-то цветочную пену с настоящими, переливающимися в воде лепестками, тут же прибавляющими к романтической атмосфере. Дзюба каким-то волшебным образом до возвращения котёнка успевает принести сменную одежду и оставить небольшую витиеватую записку на кухонном столе, надеясь, что тот не найдёт её слишком уж быстро и даст ему немного дополнительного времени на приготовления.       Игорь же, и правда, не обращает на небольшой бумажный домик на столе никакого внимания практически до последнего. Он привычно хмурится, замечая ботинки мужчины в прихожей, но не находя его ни в одной из комнат, и почему-то, заглядывая в уборную, заглядывает в душевую, но не проверяет ванную. На ум, в конце концов, когда он находит телефон Артёма на прикроватной тумбочке, приходят даже сцены с похищениями и убийствами в однотипных русских детективах, но он довольно быстро их отметает. Во-первых, они даже не в России, а на горнолыжном курорте в горах, да ещё и в Норвегии. Он проводит ладонью по лицу, обнаруживая чёртову записку на самом видном месте, и качает головой на собственную невнимательность.       Во-вторых, Дзюбу ещё сначала нужно побороть, чтобы похитить.       — Надеюсь, ты не успел переволноваться за меня?       Акинфеев застывает, лишённый возможности оторвать взгляд от наполовину скрытой в голубоватой пене красиво накачанной груди. Ему уже в который раз хочется спросить, ходит ли Артём в спортзал специально или тренируется с охраной в свободное время. Может быть, он занимается каким-то видом спорта, вроде того же самого бокса, или из-за слишком опасных дел Клана слишком часто попадает под угрозу собственной жизни, вынуждающую его всегда быть в форме. Ему хочется узнать про немногочисленные шрамы, раскиданные по телу то тут, то там, хочется услышать про татуировку, схожие с которой видел у многих на вилле. Сейчас же все это не имеет абсолютно никакого значения, потому что на лице мужчины та самая, несущая в себе столько всего важного улыбка, которую он уже с лёгкостью может назвать родной. В одной его руке стакан с виски, наполненный перекатывающимися в алкоголе кубиками льда, а вторая в приглашении протянута к нему, и всё это похоже на какой-нибудь шикарный эротический сон. Так кто вообще Игорь такой, чтобы отказать?       Он возится со слишком узкими джинсами, кажется, ещё сильнее уменьшившимися в размерах от морозной прохлады, царящей на улице, и стягивает огромный вязаный свитер через голову, прогибаясь под не упускающим ни одной детали взглядом так, что грудная клетка моментом проступает под тонкой бледноватой кожей. Ему самому до Дзюбы далеко, но, возможно, именно этот контраст так и заводит его сейчас. Акинфеев чувствует себя хрупким и чувствует себя защищённым, доверяющим. Он снимает боксёры особенно медленно и только потом складывает приятного цвета шарф поверх остальных вещей, оставаясь полностью обнажённым в постоянно сдвигающихся отблесках пламени, перемещающихся по его расписанному бордовым в некоторых местах телу. Доносящееся до слуха словно через толщу воды «ты прекрасен» заставляет дыхание сбиться. Но уже в следующую секунду оно и вовсе застревает где-то в лёгких, словно забывая путь обратно, когда Игорь эту самую воду видит вживую.       Никогда и ни за что он бы не пожелал испортить такой момент какой-то глупой, накатывающейся на глаза слезами панической атакой, поэтому он слегка наклоняет голову, чтобы спрятать неподдельный испуг на лице от Артёма, и продолжает ступать босыми ногами по большим белым мраморным плиткам, сейчас имеющим какой-то скорее даже оранжевый оттенок. Тревога, заставляющая желудок будто бы сжиматься и проявляющаяся трясущимися кончиками пальцев, его раздражает. И на смену защищённости вдруг приходит острая, затуманивающая мысли уязвимость. Это не похоже на типичный приступ, который обычно накатывает с фантомным образом отца или кричащей вокруг ринга толпы, фантомной болью и настоящим страхом. От типичного приступа конкретно сейчас Акинфеев испытывает разве что последнее, зато усиленное в разы, ускоряющее биение сердца до колкой боли и проступающее прокатывающейся по телу дрожью, которую Дзюба тут же списывает на холод. Он поторапливает мальчика, цепляя его руку своей, как всегда безумно горячей, и в этот момент ему сильнее всего кажется, что они напоминают контраст огня и льда.       — Малыш, ты в порядке?       Тревога в голове отбивает «даже тут ты всё испортил» барабанными тарелками, прежде чем сбить Игоря осознанием того, что он задыхается. Воздух окончательно запирается в лёгких, не желая выбираться из них обратно наружу, и он приоткрывает рот в надежде, что это хоть что-то изменит. Упомянутое «что-то» меняется от слова «ничего». Так старательно создаваемая Артёмом атмосфера рушится в основании, когда тот всё же, видимо, замечает, что конкретно происходит с Акинфеевым и, приподнимаясь на уровень с котёнком, теперь уже двумя руками цепляется за его трясущиеся ладони. Игорь, прослеживая взглядом за тем, как мужчина отставляет так и не тронутый виски к, вероятнее всего, предназначавшемуся для него бокалу с розовым вином, мгновенно захлёбывается в чувстве вины за испорченный потрясающий вечер. Он прикрывает глаза, не находя в себе сил посмотреть в разочарованное лицо Дзюбы, когда тот осторожно поднимает его подбородок, и чувствует, как слёзы всё же срываются с ресниц. Он мерзок сам себе, потому что когда-нибудь терпению Артёма придёт конец и в один из таких моментов он просто отпихнёт его, жалкого и испорченного, в сторону и хлопнет входной дверью, уходя к кому-нибудь многим лучше.       Но сегодня не это «когда-нибудь», потому что вместо того, чтобы оттолкнуть мальчика в сторону, мужчина аккуратно, словно спрашивая разрешения на что-то большее, касается его солёных губ, и почему-то вместо облегчения где-то под всё ещё колющим сердцем он чувствует совершенно другую, не физическую, но душевную боль.       Всё уже разрушено, когда он открывает глаза: играющий множеством огоньков свет перебивается ярким светом ламп, красиво переливающаяся в мыльных пузырьках ванна пустует, а Дзюба, вместо того, чтобы всё так же маняще протягивать ему ладонь, вытаскивает с полок полотенце. Игорь ощущает его огорчение без слов, оно витает в воздухе и отражается в будто бы затвердевших сталью мышцах под кожей, но Игорь не знает о том, что вместо досады в чужих мыслях вертится самый настоящий, живой испуг. Он через силу вдыхает почему-то сладковатый воздух, наконец, заставляя лёгкие работать, и чувствует, как злость на самого себя, берет мечущуюся в границах внутренностей панику под контроль.       — Блять, я так испугался. Я забыл всё, что нужно делать, когда такое происходит, — Артём накидывает ему на плечи махровый халат, прислоняя головой к собственному плечу и расслабляюще проводя по волосам. Он приподнимает руку котёнка, собираясь одевать его, словно безвольную куклу. — Здесь нет никого, кого бы я знал, чтобы тут же обратиться за помощью. Я должен был предусмотреть это, прости меня. Пожалуйста, детка, прости меня.       — Нет, — Акинфеев отпихивает его руки, позволяя халату упасть на теперь уже местами мокрый пол. Он всё так же опирается лбом на чужое плечо, но не даёт себя обнять, и происходящее больше похоже на истерику, когда его слёзы не прекращают литься из глаз, а в голове из связных мыслей только ненависть к собственной слабости. — Перестань делать всё это! Залезь обратно, возьми чёртов бокал и начни заново.       Мужчина хочет возразить, скорее всего, назвать это абсурдом, глупостью. Успокоить, в конце концов. Но Игорь прерывает его, не давая вырваться и слову.       — Я постоянно всё порчу, я знаю. Это уже почти что привычно, серьёзно, вряд ли кто-то удивился. Но сегодня я не хочу так, как обычно, я не хочу твоей жалости, не хочу ни капли твоего сочувствия. Я просто хочу хотя бы один чёртов раз, чтобы всё было хорошо, да? Неужели я так много прошу? Я не знаю, что со мной не так, но, пожалуйста, Артём, давай просто залезем в эту дурацкую ванну и просто посидим там немного, чтобы всё было хорошо.       Глаза мальчика красные от раздражения, и Дзюба осторожно стирает влагу с его красиво проступающих скул большими пальцами. Они вместе снова тушат свет, оставляя только несколько десятков свеч, а затем постепенно забираются в немного остывшую воду. Мужчина набирает ещё горячей, добавляет больше перламутровой пены с лепестками, и её оказывается так много, что она чуть ли не переваливается за край. Тогда он берёт часть на ладонь и опускает на каким-то образом уже успевшие намокнуть волосы котёнка, выстраивает почти что замок. Акинфеев устраивается между ног Артёма, которые даже в согнутом состоянии торчат над водой, и привычно опирается на его торс. Поначалу его грудную клетку всё так же сдавливает тисками, а из мыслей не выходят намертво въевшиеся туда воспоминания на пару с глухой, бессмысленной обидой, что даже тут Артём поддался, пошёл у него на поводу, вместо того, чтобы дать ему заслуженную жёсткость. Но приятные массирования плеч и успокаивающий шёпот постепенно расслабляют, и Игорь цепляется за кем-то давно ещё сказанную ему фразу. «Единственный способ стереть ужасные воспоминания — перезаписать их новыми». Он, кажется, позволяет Дзюбе перезаписывать всю его жизнь.       — В тот день у нас забилась раковина, — к моменту, когда первый бокал оказывается опустошённым, вновь было всколыхнувшаяся паника полностью покидает мальчика, и он окончательно приходит в норму, хотя бы немного, но побеждая очередной основанный на боли страх. Артём оставляет практически невесомые поцелуи на его затылке и упивается учащённым дыханием и поверхностными вздохами, когда губы задевают всё ещё чувствительные метки. Он одной своей ладонью методично оглаживает острую коленку, второй ненавязчиво перебирает тонкие пальцы котёнка, и искренне надеется, что его выдержки хватит на то, чтобы как можно более сдержанно отреагировать на рассказ Акинфеева. А ещё он искренне надеется, что эта мразь, которую тот с аккуратностью называет папой, последовала его совету и уехала куда-нибудь достаточно далеко, чтобы ни одна ищейка Дзюбы не смогла её найти. — И я, знаю, что я должен был починить всё до прихода папы с работы, но я просто не успел. Там было что-то в трубах, но я уже почти закончил, когда он вернулся.       Мужчина от злости играет желваками и едва ли не рычит, слегка прикусывает кожу на затылке Игоря и в безмолвной поддержке переплетает их пальцы, замечая, что к некоторым прилипли мягкие лепестки.       — Ты ни в коем случае не виноват в том, что он делал с тобой, малыш. Виноват в этом он и только он, так что тебе не нужно искать оправданий его действиям, ладно?       — Да, я знаю. Я стараюсь не делать этого, но это всё равно происходит, — мальчик вздыхает, придвигаясь ближе к горячему телу Артёма, и немного отвлекается на то, как тот наполняет ещё один бокал. — В общем, я не успел, и когда он вернулся и увидел это, он пришёл в ярость, потому что в тот вечер у нас должны были собраться его друзья. Квартира всегда должна была выглядеть идеально перед этим. Но самое главное, я знал, что будет дальше. Всегда всё было одинаково, поэтому, когда он начал душить меня… я даже не удивился. В этом была моя самая большая ошибка. На моём лице должен был быть испуг, чтобы он чувствовал себя контролирующим ситуацию, но я просто стоял там, прижатым за горло к стене, и не мог выдавить из себя ничего. Поэтому он разбил мой нос, и когда я смог дышать без руки на своём горле… я начал давиться кровью. А следующее, что я помню, — это то, как он набирает в забитую раковину воду и опускает туда мою голову. Раз за разом. Пока вода не стала практически красной.       — Хотел бы я заставить его пройти через ёбаный ад за всю ту боль, которую он тебе причинил.       Игорь разворачивается к мужчине, подбирая ноги под себя и внимательно всматриваясь в искажённое ненавистью, искривлённое чистой злостью лицо. На секунду пугается, ощущая такую же внутри себя, уже приглушённую, но всё ещё не исчезнувшую.       — Тём, это всё в прошлом. Сейчас у меня есть ты, и многое из того, что ты мне даёшь… да я даже мечтать о таком не мог. Сейчас я счастлив просто от того, что сижу рядом с тобой, и я не хочу, чтобы плохие воспоминания это испортили.       В какой-то момент их затянувшейся игры в гляделки Акинфеев, дразнясь, невесомо и как-то успокаивающе касается вишнёвыми губами скулы Дзюбы, а уже в следующий оказывается верхом на его бёдрах с идеально выгнутой спиной и подставляющейся под поглаживания поясницей. Мужчина спускает воду, умело делая вид, словно и вовсе не замечает настойчивых покусываний мальчика, проходящих от покрытого только пробившейся щетиной подбородка к крепкой груди. Он медленно потягивает свой виски и, будто бы делая одолжение, всё же скользит по юношескому, поблёскивающему в остатках лепестков телу обжигающим взглядом, резко притягивает его на себя. Впивается в тут же распахивающиеся выдохом от неожиданности губы и толкается в рот котёнка немного подтаявшим, но всё ещё достаточно большим кубиком льда. Это даже не поцелуй, но ощущения получаются намного более выбивающими дух, когда Игорь, с ходу принимая правила игры, обсасывает старательно, показательно не глотает, но едва ли успевает сдержать стон от контраста температур на чувствительной коже, стоит холодной струйке проскользнуть из края его губ вниз по шее. От томного взгляда Артёма, следящего за возбуждающим представлением с первого ряда, это, ну разумеется, не укрывается, и он, снова делая пару глотков, зажимает в зубах ещё один кубик. Без слов приказывает выставить в подчинении шею, заставляя котёнка откинуть голову назад, и, кажется, ставит особой целью надавить кусочком льда на каждый саднящий засос.       У них времени на эту игру — пока вода окончательно не спустится и не станет слишком прохладно, чтобы сидеть в пустой ванной. Акинфеев ёрзает на чужих бёдрах, пытаясь достигнуть того самого, идеального трения, задушенно стонет от переизбытка ощущений и цепляется в чужие плечи, ощущая, как они каменеют под его ногтями. Он как-то бесконтрольно расцарапывает идеальное полотно кожи, выгибает шею сильнее, предоставляя полный контроль над ней Дзюбе, и тут же давится воздухом, замирая в крепких руках, когда сталкивается взглядом со своим зеркальным отражением на потолке. Он тянет хриплое «блять», сглатывая скопившуюся моментом слюну, и думает о том, как же он все-таки развратно выглядит в этот момент, раз за разом толкаясь в специально даже не сжимающую достаточно ладонь мужчины, чтобы получить уже, наконец, ощущаемую так близко разрядку. Расцарапывая чужие плечи и спину до тонких линий проступающей крови, на которую любовник даже не реагирует, будто бы и не чувствует, вовсе. Содрогаясь всем телом с этим лихорадочным румянцем на скулах и груди от выписывающего на его шее круги Артёма. Того самого Артёма, который выглядит настолько расслабленным и контролирующим ситуацию, настолько естественно властным, не играющим, что у Игоря от одного на него взгляда внутри тут же бесится жаркими языками безумие.       — Я больше не могу, — мальчик хнычет, тянет каждую гласную, наконец, оказываясь на самом пике, и тут же моментом срывается вниз, отпуская себя, поддаваясь единственному оставшемуся в пустоте мыслей желанию почувствовать слегка холодные губы Дзюбы страстным поцелуем на своих, припухших. Его снова и снова окутывает дрожь, прежде чем он растопленным зефиром растекается по чужому торсу.       — Да? — Артём поцеловать себя позволяет, давая беззвучное разрешение на такой же беззвучный вопрос. Он кусает и оттягивает, борется с непослушным языком котёнка своим, едва ли не трахая им ротик всегда такого прекрасного в миг эйфории Акинфеева, что даже мужчина не может оторвать от него цепкого взгляда. Но когда Игорь вымотано утыкается носом в его шею, тяжело дыша часто вздымающейся грудью и всё так же продолжая цепляться за его расцарапанные плечи, он не может не усмехнуться, секундой позже подхватывая того под коленки и включая тёплый душ. — Мне показалось, мы только начали.       Уже после того, как они чистые и вымытые от пены перебираются на второй этаж, оставляя за собой мокрые следы по всему дому, и устраиваются на ковре у зажжённого камина, мальчик вновь оказывается сверху. Он нависает над слегка улыбающимся Артёмом, опираясь на ладошки по обе стороны от его головы, и бегает глазами по каждой маленькой детали на лице мужчины, стараясь запомнить, вытянуть из момента как можно больше. Акинфееву нравится, что они не легли на кровати, потому что тут, на полу, всё кажется немного более иным, таким, каким нужно, чтобы он мог расслабиться и не волноваться так сильно о том, как правильно сделать ту или иную вещь. Он спускается осторожными поцелуями к ключицам, даже оставляя несколько едва заметных, краснеющих отметок на более смуглой, чем у него самого коже, и, надавливая, проходится языком по мышцам, переходя на пресс. Немного сдвигается, чтобы продолжить, когда чувствует вес направляющей ладони, опустившейся на взъерошенную макушку.       — Давай, сделай мне приятно, детка.       Игорь, даже, наверное, слишком быстро привыкает к этим намекающим, порой приятно-грязным фразам, таким необходимым и нужным, что без них было бы совсем не так чувственно, не так накрывающе с головой. Он всё же чувствует, как алкоголь разливается по его телу, практически полностью отключая мозг, когда шепчет важное, податливое «да, папочка» и проходится по всей длине ровного члена, замечая, как тот дёргается ответной реакцией на его фразу. Он обсасывает с крайней аккуратностью, даже ни разу не задевая зубами, и практически не чувствует тянущей боли от затёкшей челюсти, как бывало в прошлые разы, но всё равно не может взять даже приблизительно всю длину, помогая себе рукой. Это что-то настолько интимное между ними, точно не для посторонних, одно на двоих, но он почему-то секундно задумывается о том, чувствовала ли так себя Кристина в постели с Артёмом, как чувствует себя он, или у них всё было абсолютно по-другому.       — Перевернись на живот.       Акинфеев понимает, что он слишком надолго выпал из реальности, только когда мужчина несильно ударяет его ладонью по ягодице, привлекая внимание и заставляя выполнить просьбу. Его интонация зависает где-то на самом ярком контрасте властности и внимательности к любовнику. Игоря от этой интонации ведёт даже больше, чем от настойчивых поцелуев, после которых в голове остаётся глухое ничего. Он вздрагивает, когда Артём оставляет его одного на несколько минут, и задумывается о том, что ему нравится, как его тело становится мягким и лёгким от вина, но ему определённо точно не нравится водка, пусть даже и перемешанная с пуншем. Взгляд мальчика падает на отставленную в сторону тарелку с фруктами, и когда мужчина возвращается, он может чувствовать остаточный вкус персика на вишнёвых губах.       — Хочешь немного поиграть?       Дзюба снова опасно нависает над спиной котёнка, пока тот так старательно выставляет задницу вверх, ровно так же, как и несколько дней назад. Он и сам видит, как Акинфееву не терпится, читает ответ в дёрганых движениях нуждающегося тела, но всё равно ждёт, когда тот ответит чётким и обдуманным «да», потому что хочет быть уверенным, что ещё не слишком рано для них пробовать что-то большее. Игорь же сопровождает своё чёткое и обдуманное «да» запоздалым, слишком громким выдохом от проталкивающихся в узкую дырочку до самого основания сразу двух пальцев мужчины. И это не больно, но немного неприятно, потому что они растягивают бархатистые стенки изнутри, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься вокруг, но не дают им сомкнуться полностью.       Всё вокруг плывёт и застилается дымкой удовольствия, когда Артём добавляет к пальцам язык, и, хотя это не новая для них практика, мальчик всё равно задушено всхлипывает, утыкаясь покрасневшим лицом в ладони от накатывающих волнами эмоций. Он постепенно полностью расслабляется, подстраиваясь под движения так, чтобы без труда подмахивать навстречу, вздрагивает на некоторых особенно глубоких толчках и чувствует, что может кончить в любой момент, даже не притрагиваясь к своему члену. Но уже секундой после едва ли не кричит от прошибающего тело тысячей иголочек холода. Акинфеев бесконтрольно напрягается вопреки расслабляюще поглаживающей широкой ладони на пояснице, сжимает мышцы, этим самым только проталкивая стремительно таящий кубик льда глубже внутрь. Он путается в том, что должен чувствовать в момент, когда следом за ещё одним кубиком в него проникает безумно горячий язык мужчины, поэтому он просто скулит, распадаясь на части и не имея возможности разложить всё по местам.       — Ты прекрасен, малыш, ты так прекрасен здесь и сейчас, — это звучит достаточно раздельно и громко, чтобы Игорь смог сконцентрироваться на каждом слове. — Ты отлично справляешься.       Чистая, искрящаяся, бегущая по венам эйфория, скапливающаяся внизу живота от направленной на него похвалы и только подкрепляющаяся сбивающими с ног ощущениями, абсолютно новыми, никогда до этого не испытываемыми, охватывает абсолютно всё тело до кончиков пальцев ног. Ощутимая боль от проникающего глубже внутрь и моментом оказывающегося у самого выхода льда смешивается в странный коктейль с удовольствием, у которого, кажется, столько граней, что и не сосчитать. Со вторым оргазмом мальчик вдруг в полной мере осознает, насколько устал, поэтому практически падает на ковёр, из последних сил цепляясь за удерживающие его руки. Он чувствует, как талая вода постепенно стекает по его разгорячённым бёдрам, пока старается вернуть себе контроль над телом, и тяжело дышит под исследующими острые плечи поцелуями мужчины, прежде чем повернуться к тому лицом. Дзюба выглядит настолько расслабленным, будто довольный кот, объевшийся сметаны, и, кажется, приобретает способность читать мысли мальчика.       Когда Игорь, достаточно растянутый, всё равно сдавленно стонет от словно разрывающего его изнутри, но так хорошо заполняющего большого члена Артёма, за окном уже светлеет. Эта ночь, кажется, стирает между ними все границы, оставляя лишь доверие и искренние, первозданные чувства. Поэтому, вслушиваясь в успокаивающий шёпот и почти что отчаянно впиваясь переплетёнными пальцами в уверенность мужчины, Акинфеев опирается на его ладони, постепенно насаживаясь до самого основания. Он чувствует собственные слезы, скапливающиеся на подбородке, знает, что в свете огня камина, они, наверное, выглядят по-особенному красиво. Отвлекается на собирающего их самыми кончиками губ Дзюбу. Тот, спустя время, начинает двигаться сам, постепенно, сдерживаясь, а потом, найдя нужный угол и дав достаточно, чтобы можно было относительно привыкнуть, резко, сбивчиво. Теперь, подмечая такие детали, как его сдавленные стоны, когда мальчик намеренно напрягается, или часто облизываемые губы, когда тот жёстко, не сдерживаясь двигается навстречу его толчкам, Игорь в полной мере понимает, насколько особенное удовольствие можно получить, делая приятно не только себе, но и партнёру.       Они заканчивают практически одновременно, и Игорь едва ли не давится слюной от пальцев Артёма, находящихся практически в его глотке. Тот тянет его сложенные за спиной запястья, не давая упасть вперёд и отстраниться, и достигая оргазма, насаживает юношеское тело, покрытое многочисленными отметинами, на себя как можно сильнее. Попытки восстановить дыхание, прерываются лёгкими, утомлёнными смешками, а уже после душа, когда Акинфеев — не без причитаний — усаживается на столешнице, обхватывая мужчину ногами вокруг бёдер, они наносят друг другу крем на стёртую местами кожу, ссадины и царапины. Утро пропитывается сонными объятиями, запахом медицинской мази, сладким какао и мультиками, совершенно не мешающими уютным разговорам. Игорь находит в подарочной коробке с огромным, пафосным красным бантом от Ильи новую зеркальную камеру, которую сразу же отказывается принимать. Но после выданного Артёмом «по секрету», распланированного к их приезду Семьёй ещё одного празднования дня рождения с кучей таких же подарков, ему остаётся только загнанно застонать.       Он, впрочем, днём спустя, сделает на эту камеру несколько десятков снимков китов и выпрыгивающих из воды дельфинов, едва удерживая ту в трясущихся от эмоций руках. А на их совместных фото с яхты будет выглядеть настолько счастливым и ошарашенным, что Дзюба, при просмотре этой их галереи с путешествия, просто не сможет сдерживать на лице улыбку в ответ.       Рассвет они встретят на небольшом открытом балкончике, наблюдая за восходящим над заснеженными горами солнцем, куда Акинфеев поначалу выйдет в одном лишь — максимально тёплом! — свитере, чуть ли не достающем ему до колен, а в конечном итоге окажется укутанным в Артёма. Ещё позже, после всех-всех рассказанных друг другу историй из прошлого и переданных из губ в губы обещаний. После «а что, если ты раньше просто заменял нежность жестокостью?» и «жестокость тоже может быть нежной, детка». После разделённого одного на двоих сигаретного дыма и когда мальчик, думая, что Дзюба уже давно спит, примется заполнять его особенно бережными набросками чистые листы скетчбука, одной фразой, не рассчитанной на то, чтобы её услышали, вся их временная прямая вдруг начнёт новый отсчёт.       — Я, наверное, люблю тебя, Тём. Теперь даже не уверен, что знаю, как без тебя справляться.