so save me, before I fall

      Разумеется, Игорь не проводит на заднем сидении авто всю их дорогу. Поэтому после первой же остановки у придорожного магазинчика с предвкушающей улыбкой перебирается вперёд. Скользит по панели радио доступными станциями в поисках чего-нибудь знакомого вместо приевшегося уже норвежского кантри и высматривает Артёма среди таких же, как и они сами, проголодавшихся путешественников.       За недолгий путь от аэропорта к Осло Дзюба даже успевает взбодриться и окончательно отогнать сон благодаря оживлённым разговорам с Кутеповым, а ещё планированию несложного, но имеющего свои важные моменты маршрута. Они останавливаются у небольшой живописной — как и все остальное, присыпанное норвежским снегом, — усадьбы с огромным, засаженным деревьями садом, и Илья наскоро меняет их сим карты на новые. Они помогают пилоту освободить багажник от его вещей, встречая на пороге представленную тёплым «мама» пожилую женщину. Артём на приглашения Кутеповых остаться погостить до обеда, в шутку шепчет, что такая настойчивость — это, видимо, семейное, но всё же кое-как отнекивается, ссылаясь на усталость и оправдывающееся «мы тогда совсем уж к вечеру приедем». Илья всё же вручает Игорю большой термос цветочного чая в обмен на свою куртку, никак не принимая отказа, и даёт слово как-нибудь показать уютную столицу ещё раз, только уже не проездом.       Осло, впрочем, завораживает мальчика не только старенькими яркими коттеджами, узкими разноцветными улочками и сверкающими гирляндами кофеен, но ещё и новыми квартирными районами. Он настолько засматривается на, очевидно, недавно отстроенные жилые комплексы у самого берега, отблёскивающие на солнце стеклянными панелями и своими строениями составляющие какой-то особый вид композиций, что даже не успевает сделать фото. Поэтому, немного раздосадовано, просто запоминает некоторые варианты для себя.       Мужчина, несмотря на всё ещё временами накрывающую усталость, ведёт ровно. Весь их несложный маршрут, проложенный Ильёй в панели иногда предупреждающего о поворотах и сбавлении скорости навигатора, проходит по одной трассе и занимает не более двух с половиной часов в целом. Они порой сворачивают на объездные дороги из-за сезонных перекрытий, а когда утро уже полностью вступает в свои права, Дзюба оставляет Акинфеева одного всего-то на пару минут, чтобы сбегать за чем-нибудь перекусить. Покупает мальчику пачку каких-то местных солёных крекеров — позже сам и съедает их большую часть — и берёт себе неизменно горький и неизменно горячий кофе, претендующий на то, чтобы заполнить своим бодрящим запахом абсолютно всё замкнутое пространство магазина.       Разумеется, Игорь не проводит на заднем сидении авто всю их дорогу. Поэтому, когда Артём возвращается на парковку и обнаруживает сонно улыбающегося Акинфеева не просто впереди, но ещё и на месте водителя, настраивающим радио, то почему-то, вместо того, чтобы и дальше продолжать играть в строгость, на такую наглость только растягивает губы в улыбке.       — И что «мы» тут делаем?       В интонации вопроса не чувствуется и намёка на недовольство, да и если смотреть с другой стороны, Глава и сам понимает, что кажущаяся бесконечной, однообразно тянущаяся полоса дороги перед глазами неумолимо клонит в сон, перебарывая даже излишне большое содержание кофеина.       — Давай, перебирайся на соседнее, а то мы, и правда, только к вечеру доберёмся.       На секунду красивую полуулыбку мальчика сменяют снова сведённые к переносице брови, и не отошедший от дрёмы Игорь, скорее всего, ещё не до конца воспринимает суть сказанного. Хотя уже секундой после резво смещается на своё, можно сказать, законное. Забирается на кресло с ногами, подбирая острые колени к груди и зажимая в них тёплый термос. Он остаётся в подаренных Жанной специально к поездке носках с принтом барашков и забирает из рук Артёма кофе с солёным печеньем, помогая сесть в машину. Впрочем, большая пачка солёного печенья за остаток дороги заканчивается даже быстрее, чем кончается чай, и мужчина думает, что стоило, всё же, купить две.       После оповещения навигатора о том, что им до конечного пункта осталось всего ничего, Акинфеев делает звук динамиков немного громче, и уже спустя пару песен их затянувшееся молчание переливается в забавное подпевание всему хотя бы отдалённо знакомому. Они снова сидят так, что мальчик оказывается не пристёгнутым и полулежащим на крепкой груди мужчины, поэтому, останови их полиция, вряд ли бы удалось отделаться от штрафа с той же лёгкостью, с какой все это строится на репутации Главы Клана в России. Игорь вдруг задумывается о том, есть ли у Артёма связи тут и в других странах, задумывается о том, как вообще вся эта система работает, делает мысленную пометку потом как-нибудь узнать. И перепрыгивает на инцидент в аэропорту.       — Как меня могли пропустить сюда с тобой? Даже визы ведь нет.       — Очевидно, ты был со мной, — Дзюба снова замолкает, видимо, не собираясь рассказывать больше, но, чувствуя всё неудовлетворение Акинфеева таким ответом, со вздохом продолжает. — Если тебе настолько интересно, то у Клана есть люди в абсолютно всех необходимых нам сферах. Так что, фактически, наши действия абсолютно неограниченны и одновременно с этим скрыты от ненужных вмешательств. Несложно было сделать тебе визу, хотя это так, формальность.       Игорь не улавливает в словах Артёма никакого напряжения, как если бы тому было, о чем волноваться, поэтому расслабляется тоже. Он осматривает лесистую местность, сменившую встречавшиеся до этого, в основном, пустые равнины, и, когда автомобиль начинает притормаживать в каком-то коттеджном районе, натягивает ботинки. Из объяснения мужчины он вылавливает лишь и так уже до этого бывшее очевидным. Ему до зуда хочется вставить что-нибудь шутливо-саркастичное о том, что, кажется, у любого, связанного с Кланом, едва ли не вся жизнь куплена.       Но шутливого не находится, а от пришедшей на ум колкости вмиг и самому становится неприятно, потому что как бы беспроблемно всё это ни казалось, но Акинфеев, теперь знающий заплаченную цену, совсем не считает её справедливой.       — Весь полёт, приземление, наше нахождение тут изначально были проплачены. Только вот занимался этим не я, поэтому и предупредить тебя как-то выпало из мыслей, — Дзюба паркуется на небольшой стоянке у двухэтажного шале, перед тем, как продолжить. — Впрочем, даже если бы ты назвал меня своей тётей и красноречиво послал всех на камеру, нас бы всё равно пропустили, а записи подчистили.       Из машины всё вокруг напоминает самую обычную деревушку в горах. Ладно, возможно, не самую обычную, более престижную, с магазинами, вывеской бара на углу извилистой улицы, дорого выглядящими коттеджами, но всё же деревушку. Игорь бегает по деталям глазами, чтобы выхватить хоть что-то, что бы объяснило ему, почему Артём вдруг предпочёл норвежские горы утренней прогулке по Осло. Но всё, что ему удаётся наверняка понять, так это то, что их дом самый крайний, а следующая дальше дорога ведёт в лес к чему-то, отдалённо напоминающему обрыв. Он даже рассеянно пропускает последний кусочек чужого рассказа, недоумевая, вертит головой, а уже в следующий момент его немного раскрасневшиеся в тепле щеки ловят знакомые ладони и уже успевшие потрескаться губы моментом втягивают в чувственный поцелуй.       Игорю ещё давно, в общем-то, стоило привыкнуть к тому, что от любых особенных прикосновений Дзюбы у него всегда начинают дрожать коленки, но каждый раз, будто бы первый. Он цепляется за запястья мужчины, обхватывая их пальцами, но не убирая, и почему-то вспоминает, как в самом начале удивлялся, насколько его руки выделяются по размеру в руках Артёма.       — Спасибо.       Лёгкие слегка покалывает, пока Акинфеев пытается унять сердцебиение и сфокусировать взгляд на лице напротив. Его щеки всё ещё в больших ладонях, и он всё так же цепляется за чужие запястья, когда мозг совершенно отказывается понимать только что произнесённую благодарность. Дзюба, впрочем, уже давно мог бы красноречиво выговорить ему за то, что мальчик будто бы нарочно делает только так, как хочется ему самому, а ещё вечно пропускает всё самое важное мимо ушей. Но он разве что утыкается своим лбом в лоб Игоря и делит их дыхание на два, прежде чем покинуть авто.       — Что?       — Спасибо, что поехал со мной.

***

      Артём просыпается в третий раз от тихого «твою мать», донёсшегося откуда-то со стороны лестницы. И если в первые два — после прихода персонала и попыток Акинфеева незаметно выбраться с кровати — ему удалось без каких-либо проблем продолжить «пускать слюни в подушку», то в этот раз надежду на дополнительные пару часиков убивают окончательно и безвозвратно. Мужчина на это полное боли «твою мать» даже находит силы усмехнуться, потому что неуклюжести Игорю не занимать, и это правда. Он тянет слегка затёкшие мышцы и переворачивается на спину, собираясь продолжить процесс восполнения энергии, но уже в следующее мгновение не может сдержать шипения. Больше, конечно, от неожиданности, чем от злости.       — Детка. Блин. Ты. Весь. Мокрый.       Худощавые ноги, обладатель которых заметно дрожит в прохладе помещения, тут же переплетаются с ногами Дзюбы, пуская по ещё не отошедшему от лёгкой дрёмы телу толпы мурашек. Тот, впрочем, безмолвной просьбе поддаётся и аккуратно подминает Игоря под себя, со всех сторон окутывая необходимым теплом и утыкаясь носом в мокрые, слегка кудрявящиеся волосы. В благодарность за это получает несколько невесомых, игривых поцелуев в подбородок и шею, а ещё возможность беспрепятственно исследовать абсолютно голое молодое тело под собой.       — Я пошёл принимать душ, но забыл достать полотенце, а в ванной полотенец я не нашёл, поэтому…       Артём прячет ухмылку в поцелуе приоткрытых губ, которым никак не смеет отказать, и продолжает незавершённую фразу сам.       — Поэтому ты решил прийти и беспардонно вытереться об меня, — между ними не было того самого необходимого тактильного контакта достаточно долго, чтобы теперь, находясь абсолютно обнажёнными друг с другом, дать ощущениям заполнить всё пространство и заставить весь остальной мир подождать. Именно поэтому поцелуй выходит не быстрым и смазанным, каким изначально должен был быть, а настолько жадным, что тут же хочется повторить. — Не думаешь, что найти полотенце в ванной было бы проще, если бы ты его искал? Там целая стопка в шкафу на второй полке. Так, на всякий случай.       Игорь не сдерживает разочарованный стон, когда мужчина прерывается, чтобы сломать его оправдания на корне. Он инстинктивно тянется вслед за его губами, и это так жалко и так горячо одновременно, что Артём едва ли не стонет сам, тут же возвращаясь к вылизыванию рта мальчика. Они сталкиваются зубами несколько раз, прежде чем тот уступает Дзюбе в их небольшой битве за контроль, и только после этого он постепенно спускается на так аппетитно подставленную шею.       — Денис звонил около десяти раз на твой телефон, кстати.       Вспомнившаяся абсолютно не к месту, хотя и, возможно, действительно важная новость, безапелляционно прерывается ощутимым укусом под кадыком, от которого Игоря позорно пробивает дрожью удовольствия, заставляя замолкнуть, от неожиданности клацнув зубами. Мужчина, усмехаясь на это, всё же проходится ладонью по уже крепко стоящему члену, до этого полностью игнорируя все попытки Акинфеева вскинуть бёдра, и с внимательностью наблюдает за каждой малейшей ответной реакцией. Он ловит какой-то свой отдельный вид кайфа, вглядываясь в зажмуренные глаза котёнка, в то, как краснеет прикушенная белыми зубками нижняя губа, и в то, как мальчик сам весь изводится желанием сделать приятно в ответ.       — Кстати, ты не поверишь, но Денис, определённо, не то, о чем я хочу думать в одной кровати с тобой.       Артём вздрагивает и прогибается, когда всё ещё ужасно холодные пальцы мальчика мстительно обхватывают его самого сильнее нужного. Он на девяносто процентов уверен, что это ни что иное, как месть, поэтому с таким энтузиазмом возвращается к заполнению светлой кожи россыпями засосов, будто специально стремясь показать всем в грёбаной Норвегии, что вот этот вот временами невыносимый малыш уже занят.       Простыни под ними сбиваются практически сразу же. Акинфеев всегда так отзывчиво выгибается и ёрзает в ответ на любое прикосновение Дзюбы, что тот всё чаще и чаще ловит себя на мысли, что уже не может насытиться одной лишь дрочкой или более редкими, какими бы накрывающими с головой они ни были, минетами. Даже сейчас, выдыхая имя котёнка сквозь сжатые зубы и балансируя на краю, мужчина чувствует, как лев внутри него скребётся и рычит, требуя больше, подталкивая это самое «больше» просто-напросто взять и вырвать зубами. Он одним движением переворачивает моментом потерявшегося в пространстве Игоря на живот и, не объясняясь и не давая тому привыкнуть, заворожено надавливает на молочную кожу, ведёт по подкачанной заднице ладонями и зализывает тут же проступающие красные отметины. В голову приходит слегка отрезвляющее «мальчик под тобой, вообще-то, не один из тех хрустальных кукол под заказ, которых ломать — определённое удовольствие», но от Игоря ярко пахнет их общим гелем для душа, и Артём не может удержаться от того, чтобы прикусить нетронутую кожу одной из ягодиц. Натыкается на хриплое «подожди».       Акинфеев вмиг весь зажимается, пытается словить контакт с глазами Артёма своим расфокусированным взглядом и, наверное, частично боится увидеть в них дикость, неподчинённую здравому смыслу. Боится, что не сможет остановить, не справится, но, вопреки всему надуманному, натыкается на чуткую нежность и находит в ней всё то же первостепенное желание обязательно доставить удовольствие конкретно ему в первую очередь. Путается в захлестнувших моментом чужих чувствах. А ещё в своих, возникших от осознания собственной же искренней важности для кого-то настолько контролирующего всех вокруг и одновременно не поддающегося ничьему контролю, как Дзюба.       — Я не буду входить, — поцелуй из-за слегка прокушенной губы Игоря пропитывается привкусом железа, и этого хватает с излишком. Артём проводит носом от всё ещё влажного, то ли после душа, то ли от одного на двоих искристого напряжения в воздухе, виска мальчика к изгибу надплечья. Спускается невесомыми прикосновениями по оголённым лопаткам и задевает зубами выпирающие позвонки, будто бы под счёт, не оставляя без внимания ни один. Плавно возвращается обратно к теперь уже не таким нетронутым, с парой отметин половинкам и не без удовольствия тянет время, добавляет ещё засосов, прикусывает, зализывает. От всего этого нежного предисловия Акинфеева окончательно ведёт.       Он приподнимается и опирается на локти, даже не особенно осознавая свои действия, по просьбе — хотя едва ли это можно назвать просьбой — мужчины, чтобы понизить нагрузку на поясницу. Выпячивает зад, поддаваясь надавливающей ладони. И совсем не успевает среагировать, когда Дзюба с резкостью проталкивается языком в узкую дырочку. Игорь давится воздухом и вскрикивает на придыхании, вновь падая горящим лицом в скомканное под дрожащими пальцами одеяло.       — Я не буду входить членом, малыш. Не сейчас.       Происходящее напоминает мороженное на палочке, где два абсолютно противоположных вкуса спиралью смешиваются в один ближе к середине, создавая абсолютно новый. Мальчика бьёт ознобом и окатывает жаром, а его щеки нездорово горят как от пожирающего смущения и вопящего на задворках сознания «это неправильно», так и от крайнего удовлетворения. Он теряется где-то между, но всё вокруг будто бы утрачивает значение, когда язык Артёма внутри него т а к, а ладонь неспешно скользит по пульсирующему органу, доводя до исступления и не давая сорваться в оргазм на самом пике. Игорь и сам уже весь пульсирует в руках Дзюбы от невыносимости всего этого, и он так сильно чувствует себя разбитым на мелкие осколки, одновременно с этим ощущая себя одним целостным изводящимся комком нервов.       — Детка, хотел бы я, чтобы ты видел себя со стороны, чтобы ты видел себя так, как вижу тебя я. Такой чувствительный, отзывчивый. Такой открытый в моих руках.       Акинфеев стонет, когда вместо языка внутрь проталкиваются пальцы, практически сразу же попадая по простате. И хотя он воспринимает всё, что Артём выдыхает горячим шёпотом ему на ухо, словно через туман, но даже окутывающей теплом интонации хватает с излишком. В конце концов, мальчик начинает насаживаться сам, чтобы резче, чтобы выбивало воздух из лёгких, но ощущений всё равно слишком мало, чтобы кончить, и слишком много, чтобы терпеть и дальше. Он, будто бы зависимый, подсаженный Дзюбой на боль, на жестокость, граничащую с нежностью, граничащую с любовью, сейчас не может насладиться в полной мере. Так что он перемещает широкую ладонь мужчины на свою практически полностью покрытую отметинами и укусами шею, вытаскивая из себя его пальцы, переносит больше веса на и так сильно покрасневшие от интенсивного трения коленки. Ненамеренно сдвигается назад и упирается задницей прямо в пах Артёма.       — Я знаю, что тебе нужно это. Давай же, попроси меня.       Изнывающий и сгорающий изнутри Акинфеев пробуждает в нём что-то первобытное, заложенное скорее в животное, чем в человека, но в нём самом не прорывающееся наружу, а, наоборот, срабатывающее бензином для и так уже полыхающего костра. Оно распаляет в нём желание и власть, поэтому, когда с искусанных пухлых губ срывается нетерпеливое «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», это самое «что-то» вязко и полностью удовлетворённо вторит коротким «мой-мой-мой». Дзюба рычит на задушенный всхлип Игоря, когда ладонь на истекающем смазкой члене ускоряется одновременно с ладонью, осторожно сжимающей хрупкую шею и так необходимо перекрывающей доступ к кислороду. И котёнок неосознанно дёргается, когда мужчина позволяет ему, наконец, сорваться в эйфорию. Оргазм, от его откладывания, становится только ярче, и он будто бы по-настоящему видит пляску искрящихся пятен на простыне перед глазами.       — Умничка.       Теперь уже не удерживаемый крепкими руками Игорь содрогающимся в удовольствии телом падает на слегка влажную от пота и спермы кровать. Его голос хрипит то ли от того, что он всё же умудрился его сорвать, то ли от ладони Артёма, излишне крепко пережавшей шею и явно добавившей ещё несколько затерявшихся в общем количестве синяков. Но он все равно, даже через лёгкие неприятные ощущения от дерущего горла выпускает вертящееся на кончике языка, терпкое «спасибо, папочка», прекрасно осознавая, как оно подействует.       Дзюбу же словно прошибает лёгким разрядом тока, когда он слышит, что Игорь сказал, и он наскоро доводит себя до пика рукой, не в силах больше сдерживаться. Утыкается в острое плечо, чувствуя зарывающиеся в волосы длинные пальцы, и с низким стоном впивается зубами ровно над выступающей ключицей мальчика. Под очередной сиплый вскрик крупными белёсыми каплями пачкает идеальный изгиб юношеской спины.       Никто из них не может найти в себе сил, чтобы сдвинуться в сторону, поэтому мужчина так и остаётся нависать над Акинфеевым, не придавливая, удерживая вес на локтях, но и не давая лишним сантиметрам оказаться между. Они дышат тяжёлым воздухом сбито и часто, и в просторной спальне, занимающей весь второй этаж, сильно пахнет сексом и потом. А ещё тягуче-вязким удовольствием.       Игорь возвращает себе контроль над телом только спустя время, кое-как перекатывается на спину, чтобы видеть чужое выражение лица и лишь после этого, пожалуй, начинает в полной мере осознавать всё произошедшее. Они выглядят так, будто только что прошли через безумие, и, скорее всего, так оно и есть. Поглаживания Дзюбы по немного раздражённой и крайне чувствительной коже вкупе с ничем не прикрытым волнением и заботой в глазах вызывают поутихнувшую было дрожь, так что он сдавленно мычит от вновь окрашивающего скулы смущённого румянца и утыкается носом в заметно бьющуюся жилку на шее мужчины. Притягивает того ближе к себе, вызывая на расслабленном лице довольную ухмылку.       — Не смотри.       — Эй, если римминг — это пока что слишком непривычно для тебя, я могу не делать ничего подобного… ещё некоторое время, — Акинфеев слабо ёрзает под ощутимо перекатывающимися мышцами, в конечном итоге заставляя Артёма себя приобнять, и выдыхает обдуманное «нет, всё замечательно». Его пальцы снова по привычке зарываются в короткие на затылке пряди мужчины. — Прекрасно, потому что твоя задница настолько сладкая, что не оторваться. А знаешь, как сложно сдерживать себя, когда чего-то хочется настолько сильно и оно прямо у тебя под носом?       От заглушенного писка мальчика Дзюбу тянет улыбаться во все 32, а от прижимающегося всеми конечностями молодого тела, словно и вовсе стремящегося раствориться в нём, он уже сейчас был бы не против повторить. Но все, что он делает, — даёт котёнку время вернуться в норму после определённо новых, сбивающих с толку ощущений. Размашисто проходится языком по едва солоноватой от пота чувствительной коже за ухом, целует в висок и расслабляется, подставляясь под чужие подушечки, приятно массирующие кожу головы.       — Мм, ты назвал меня папочкой, — Артём не спрашивает и не ждёт какого-либо ответа, шепчет осторожно, с аккуратностью, как факт, потому что знает, что этого всего пока что слишком много, чтобы сразу же возвести в обыденность. Но стоит тому выдохнуть согласное «да, я знаю», как внутри всё равно что-то отпускает.       Совсем недавно сквозившая бешеным темпом атмосфера сейчас превращается в нугу. Оставленное включённым и особо не мешающее радио передаёт знакомый уже норвежский мотив, пока Дзюба беззвучно направляет всю свою поддержку по телу Игоря и окутывает его неоспоримым спокойствием. Он ненавязчиво отстукивает пальцами слабый ритм по худому бедру и абсолютно точно никак не может сдержать внутри только что пришедшую на ум абсурдность. Озвученное «поверить не могу, что мы сделали это под норвежский фолк» заставляет Акинфеева показательно закатить глаза, и он, приложив усилия, всё же выбирается из-под горы мышц с именем детского пюре.       Только вот эта гора мышц все равно ловит на вишнёвых губах скрываемую лёгкую улыбку.       Они спорят на «чур, не я», кто остаётся и заказывает ужин, а кто отправляется в душ первым, и если это не высшая степень самодовольства на всё ещё покрытом румянцем лице мальчика, то что это тогда? Артём же выглядит смешно, укутанный в большое одеяло до самого носа, пытающийся одновременно удержать его на себе, разжечь камин и набрать номер местного ресторана по визитке, оставленной персоналом. Игорь подвисает на несколько секунд, наблюдая за развернувшейся картиной, прежде чем пробормотать «ребёнок» себе под нос и спуститься на первый этаж. Он слышит «вообще-то, это не мне тут семнадцать» вслед и, честно, он понятия не имеет, с какой вообще планеты свалился Дзюба, с его сверхслухом, сверхзрением, сверхреакцией и ещё кучей всяких «сверх».       Подстроившееся под нужный часовой пояс время на мобильном показывает практически час ночи, когда они садятся ужинать прямо на полу у камина. Артём до последнего пытается отбиться от гневных тирад Дэна тем, что он «босс» и он «сам может решать, что и как ему делать», и, хотя всё это звучит ещё более по-детски, каким-то образом ему всё же удаётся свести разговор к более спокойным тонам, пока мальчик, как и обещал, отписывается Сашке. Атмосфера вокруг них отдаёт наталкивающим на всякие мысли уютом, и Акинфеев, не сопротивляясь, задумывается о том, что он так и не узнал, чем они будут заниматься в этой деревушке следующую неделю. Образ мужчины в голове, конечно же, моментально подкидывает нужный ответ, сопровождаемый поигрывающими бровями и заставляющий скулы Игоря позорно окраситься в красный. Он всё же сходится мыслями на том, чтобы в один из дней вытащить Дзюбу на какую-нибудь традиционную норвежскую ярмарку и накупить всем подарков к Новому Году, сделать множество фотографий, чтобы потом «было, что вспомнить», как часто говорила тётя Инна, и просто походить по всяким значимым местечкам небольших городков, которые прогноз погоды в ближайшие дни обещал засыпать новой порцией снега.       С мысли про фотографии он внезапно перепрыгивает на своё отражение в зеркале, которое сегодня разглядывал куда больше нужного, и практически полностью покрытую кровоподтёками шею. И, Акинфеев уверен на сто процентов, проходить всё их путешествие в шарфе определённо того стоит.       — Болит?       Неожиданный вопрос заставляет его поспешно одёрнуть руку, словно пойманного на краже воришку, застигнутого врасплох. Мальчик выныривает обратно в реальность и только тогда понимает, что он, кажется, всё это время невесомо водил подушечками пальцев по следу от зубов у ключицы. Он переводит взгляд с играющих всполохов огня на красиво освещённое лицо Артёма и расслабленно улыбается, прогоняя возникшее вдруг напряжение.       — Нет.       Все проблемы и волнения остаются позади и сейчас ему даже кажется, что, когда они вдвоём покинут этот их заснеженный норвежский островок, отделённый от всего остального мира, и вернутся в такую же заснеженную, но диаметрально противоположную Россию… там тоже всё успеет поменяться. Он не вслушивается в слова Артёма, продолжившего обсуждать что-то с Денисом, но задумывается о принятых решениях и обо всех тех событиях, которые обязательно будут иметь последствия, и понимает, что последние дни в его голове отражаются полной неразделимой на детали мешаниной. Решает, что проще оставить так, как оно есть, и совсем упускает из виду момент, когда Дзюба заканчивает свою порцию вкуснейшего ужина и укладывается головой на его бедра, вытягиваясь в полный рост и занимая практически все свободное пространство зоны у камина. Он встречается взглядом с голубыми глазами мужчины и на сбитое с толку «что?» получает спонтанное «не хочешь прогуляться?».       Наверное, это что-то искристое в чужих глазах или важное в интонации, или сам момент, когда безумные идеи одного человека с лёгкостью находят контакт в другом, но Акинфеев ни капли не жалеет, что посреди ночи решил сорваться на практически зимний мороз. Возможно, он бы мог догадаться и раньше, сопоставить абсолютно все знаки и сложить паззл, но то ли просто не хотелось портить созданный специально для него сюрприз, то ли находилось слишком много сбивающих вещей.       — Я хотел тебе показать, ещё когда мы только приехали, чтобы не тянуть. Но с твоими способностями раскрывать все сюрпризы раньше нужного, подумал, что ты и так уже знаешь, а увидеть огни трасс и город внизу ночью намн…       Саламыч бы, с его скептичным отношением к таким вот их нежностям, определённо, закатил глаза и пробурчал что-нибудь вроде «интересно, кто из вас двоих быстрее приобщился к привычке затыкать второго слюнями», но внутри Игоря эмоций — через край, и конкретно сейчас поцелуй кажется ему лучшим способом передать благодарность за всё, что Артём для него делает. Он чувствует, как изменился, чувствует свой рассыпавшийся осколками панцирь под ногами и не может перестать улыбаться от осознания того, насколько он счастлив сейчас. Они случайно бьются лыжами, возможно, слишком громко для ночной тишины смеются, а затем проводят практически все время до раннего рассвета, катаясь по горнолыжным трассам на перегонки.       Сообщение с фотографией улыбающегося Артёма, застрявшего половиной тела в снегу, отправленное Головину, так и остаётся без ответа.