Трудный путь

Элайджа чувствовал себя как в день святого Валентина, когда он впервые признался в любви кому-то, кроме мамы. В тот день он очень старательно подобрал себе одежду, надушился подаренными на прошлый новый год духами, а за неделю до тщательно выбирал трогательный подарочек и открытку, чтобы хотя бы на десять процентов скостить шанс того, что его отошьют. Конечно, тогда его старания не увенчались успехом, потому что тогда он был довольно неуверенным в себе ботаником, не внушавшим особой симпатии, но сейчас была абсолютно другая ситуация, в которой у него имелась возможность все изменить. Ну, или хотя бы часть, там уж как сложится. Глянув на себя в зеркало, Камски очень тяжко вздохнул, думая, что никакая одежда не спасет его от тяжелой мозгоебки, которую предстоит пережить. А, ну, не стоит игнорировать факт того, что ему могут хорошенько так въебать. Пачкать кровью новые рубашки не хотелось, поэтому одеться пришлось по простому. Взять что-нибудь с собой? Разве что телефон, деньги и ключи, сумка ему не нужна. Купить чего-нибудь по пути? Подарок не смягчит чужого настроения, и скорее всего будет разорван в клочья. Ах, как же сложно, но он сам это все заслужил. Открыв дверь, Камски выходит из дома на улицу, думая, что как-то слишком похолодало. Вернулся, накинул куртку, пошел дальше, полный тяжелых размышлений. Как начать диалог? О чем говорить? Стоит ли ему вообще звонить в дверь? Об этом он думал еще давно, и сейчас пришел к выводу, что замок надо будет попросту взломать. Лучше он неожиданно появится в квартире, и тогда у него будет шанс хотя бы что-нибудь сказать, нежели ему не откроют вовсе. Он свято надеялся на то, что в квартире не окажется Анри, или Кеннет, например, и вообще что в ней все ещё живет Распутин, лишних проблем отчаянно не хотелось. Помня чужой примерный график, шел именно днем, надеясь, что застанет спящим после работы и дождется пробуждения. Набор отмычек в кармане, купленный достаточно давно и из чистого интереса, тихонько позвякивал в кармане, только нагнетая и без того не очень хорошее настроение. Камски погребли страх, напряжение и мрачная уверенность в том, что он добьется своего во что бы то ни стало. Только вот незадача, достижение поставленной цели было за гранью реального. Простояв под дверью найденного не с первой попытки, в силу собственного топографического кретинизма, подъезда в ожидании любого человека, которому нужно будет открыть дверь, Элайджа минут через десять все же проникает в дом. Уже высчитав, на каком этаже будет квартира, уверенно нажал кнопку в лифте, и, пока тот ехал, достаточно мрачно смотрел на себя в зеркало, от нервов поправляя и так нормально уложенные волосы, умом понимая, что будь он хоть Аполлоном - это ему не сильно поможет, но не имея возможности с этим что-то сделать. Выйдя в тамбур, который, благо, не был огорожен дверью, он задумчиво глянул на двери, выискивая нужный номер, а затем тяжко вздохнул. Ну вот и как ему узнать что там, за стеной, живет Саша? Была, конечно, идея, звякнуть в любую соседнюю и спросить, живет ли еще на этом этаже полоумный красноволосый дрыщ, но Камски не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Ему все равно эту дверь взламывать, и лучше уж без потенциальных свидетелей. Усевшись перед замком, он достал отмычки, открыл ютуб, и принялся обучаться взлому с нуля, методом проб и ошибок. Через минут десять замок неохотно щелкнул, сдаваясь, и, полный предвкушения, Элайджа медленно и осторожно прожал ручку, поднявшись, открывая дверь. — …Ты…— удивленно выдает еле держащийся на ногах Распутин, оперевшийся одной рукой на тумбочку, второй сжимающий револьвер, направленный на Камски. — Ура! — невольно выдал Элайджа, глядя на потрепанного жизнью Сашу, сразу впиваясь взглядом в оружие. Опасненько, но ему не привыкать. — А я думал, кто тут в замке так долго ворошится… — Распутин тяжело вздыхает, после чего взводит курок, приподнимая руку, нацеливаясь на голову, — Уходи. —…Нет. Пожалуйста, дай мне шанс. Я хочу поговорить с тобой. Просто поговорить, хорошо? Между нами вышла путаница, некоторое недоразумение… После щелчка спущенного курка у Камски сердце уходит в пятки. Жизнь не успевает мелькнуть перед глазами, так как выстрел оказывается холостой, но мысль о том, что его готовы были убить, немного напрягает. Судя по тому, как Распутин негодующе начал проверять барабан, он был не в курсе, что патроны закончились. — Пожалуйста, — он заходит, прикрывая за собой дверь, наконец отрывая взгляд от пистолета, чтобы перевести его на чужое тело. Халат и трусы, замечательная комбинация, не скрывающая широкие полосы порезов у основания бедра и выступающие за пределы рукавов ужасные следы насилия над организмом. И без того острые скулы выступали, казалось, только больше, под глазами залегли глубокие круги, и, судя по шатаниям и впалому животу, он не ел. Либо просто был в конкретном неадеквате. Спохватившись, осознав беспомощность собственного оружия, Распутин схватил стоящую на тумбочке пустую бутылку, об нее же и разбил, выставляя розочку вперед, всем видом пытаясь изображать опасность. В его глазах было такое отчаяние, что Камски стало страшно, и… Больно. — Не подходи ко мне. Не смей. Если тебе дорога жизнь — уходи отсюда нахер, забудь дорогу, и больше никогда не возвращайся! — рычит Александр, однако у Элайджи хватает слабоумия и отваги чтобы начать приближаться. Попятившись, Распутин вполне ожидаемо наступает на один из осколков собственноручно разбитой бутылки, в квартире повисает тишина. — Идиотизм не лечится…— ворчит тихо Камски, подрывается, быстрым движением выбивает из чужой руки розочку, и, подхватив крайне этим недовольного Распутина, тащит его к дивану, чтобы уложить. Александр хотел бы сопротивляться, да сил особо не было, поэтому все, что ему оставалось, это поносить Элайджу на чем свет стоит, вызывая все подозрения о синдроме Туррета. Уложив парня, убедившись, что вставать тот не собирается, Камски пошел искать аптечку, по пути невольно оглядываясь. Квартира, конечно, не особо изменилась, разве что сейчас в ней царил небольшой, скромный, если так можно было выразиться, срач. На столе были навалены тарелки, даже половина содержимого которых оказалась не съеденной, окурки можно было встретить через шаг, помимо запаха слегка разлагающейся пищи везде висел сигаретный смог. Окна были плотно зашторены, и, помимо прочего, было достаточно душно. Как будто всю ту неделю, что они не виделись, Александр просидел здесь безвылазно, проводя свое время за сном и курением. Это казалось весьма правдоподобным, и вызывало удивление. Неужели он был так сильно задет произошедшей ситуацией? Откопав заветную коробку первой помощи где-то в ванной, Элайджа вернулся к замолкшему Распутину, который, впрочем, при виде гостя снова начал заливаться бессвязным потоком бранных слов, выглядя скорее беспомощно, чем грозно. Сев рядом на диван, стерпев пару пинков в бок, Камски сграбастал чужие ноги, чтобы не толкался, и, поудобнее зажав пострадавшую, попытался оценить ущерб. Достаточно большой осколок засел в пятке, еще пара поменьше в своде стопы. Вытащить было вполне возможно. — Что ты делаешь, засранец? Отпусти. Без тебя справлюсь, — рычит Александр, снова пытается дернуться, но от чужого взгляда чуть ли не сжимается, злобно скалится, сощурившись. «Совсем как загнанный в угол раненый зверь», — подумалось Камски, но он постарался отбросить эту мысль, уж слишком хотелось назвать Сашу зверенышем. — Тебе нужна помощь. Если ты еще не заметил, у тебя в ноге гребаное стекло, и я собираюсь его вытащить. — Заткнись и отстань. Иди отсюда прочь, мне не нужна твоя помощь, и ты не нужен, — воет Распутин, пытаясь выдрать ноги из чужой хватки, но, видимо, времяпрепровождение в кругу наркотиков и сигарет сильно его ослабило — не вышло. — Давай ты не будешь дергаться? Все равно придется переться в больницу, но ты не можешь сделать это с кусками бутылки в пятке, поэтому их нужно вытащить. — Как же ты меня, сука, заебал, в каждой бочке затычка, неужели нельзя просто оставить меня в покое, еблан ты сказочный, — цедит Александр, впрочем, быстро замолкая, когда Камски осторожно берется за осколок найденными в небольшом кейсе специфическими ножницами. Набор инструментов был относительно богатым, начнем с того, что он вообще имелся, и в контексте дел Сашиной семьи это было более чем логично. — Замри и заткнись, я тебе тут добро причиняю, — вздохнул Элайджа, изымая осколок, откладывая на подлокотник дивана, берясь за следующий. Распутин, на удивление, не издавал звуков даже во время перевязки. Закончив процесс обработки раны, выученный благодаря Хлое еще достаточно давно (даже наложил пару неровных швов), Камски глянул на притихшего Сашу. Выглядел тот не очень хорошо. — Ты ел обезболивающие? — Не ел. — …Тебе не больно? Распутин мотнул головой, очень печально глядя куда-то в небытие. — Не больно. Судя по дрожи, либо ему было хуево, либо он врал. Варианты были вполне совместимы. — Даже не открывай рта. Отцу не больно, и мне не больно, — всхлипывает Распутин, вытирая лицо ладонью, — Это все такая хуйня по сравнению с тем, что в сердце… — Я вижу, — глядя на росчерки кровавых корочек на бедрах можно было понять, что шутки кончились. Это, впрочем, было очевидно еще по дугам на чужих запястьях, которые было видно и сейчас, только вот выглядели они гораздо хуже. — Ты сделал все, что хотел? Уходи. — Я не уйду. Мое место здесь. — Пошел на хуй, я не буду переписывать на тебя хату, — Распутин глубоко вдыхает, закрыв лицо рукой, а потом запрокидывает голову на подлокотник, грустно глядя в потолок, — Просто уходи. Пожалуйста. Разве тебе мало? Ты разбил Хлою, сломал меня, что тебе еще нужно? Хочешь посмотреть, как я загибаюсь? Ну так вот он я, увидел. Приглашение на похороны не вышлю, обойдешься. Камски поджимает губы, начиная ощущать чужую боль. Кажется, он понимал, от чего все так сложилось. — Я не уйду. Я же обещал тебе быть рядом. — Все твои ебаные слова пустой звук! Сегодня любишь, завтра ненавидишь, сегодня обещаешь, завтра шлешь… Я тебе не верю. Ни единому твоему слову, лживая ты сука. Ты можешь напиздеть все, что угодно, я не намерен с этим жить. Элайджа тяжко вздыхает, да уж, случай с Хлоей сильно подкосил и без того довольно шаткую, по видимому, ситуацию. Хуево. — Если бы я тебя ненавидел, я бы не сидел здесь, и не слушал твои потоки грязи в мой адрес, наверное. Не искал твой адрес, не пытался найти, а жил бы дальше. Ты об этом не думал? — Хлоя ушла. Поэтому ты пришел, потому что кроме мамы тебя больше любить некому. Я знаю. Но ты не к тому обратился. Я лучше сдохну, чем буду с тобой общаться. С меня хватит этой моральной трепки, я, блять, устал. Слышать такие слова достаточно больно. Конечно, в каком-то смысле они правдивые, но ведь истинный мотив был совсем не в этом. Элайджу обвиняли во лжи, которую Распутин, по сути, даже не пробовал, но заранее боялся, и, что самое страшное, Камски не мог ничего этому противопоставить. Было больно и грустно, чужая безысходность словно бы передалась Элайдже почти в полной мере, заставляя окончательно растерять с трудом собранные крупицы оптимизма. — Не надо так говорить. Пожалуйста. Я лгал многим людям, это правда, но с тобой я стараюсь быть честным, с тобой мне не хочется врать. Я тоже устал, устал от этого, и больше не хочу. Я люблю тебя, и за эти слова отвечаю своей жизнью, так что пожалуйста, не отвергай меня. Да, я дурак, да, совершал кучу опрометчивых поступков, но… — Никто из нас этого не заслуживает. Ни ты, ни я. Эти шрамы, мое прошлое, мои проблемы… Я разве нормальный человек? Я в своей жизни столько дерьма совершил, что тебе и не снилось. Бежал бы за своей Хлоей, она и правда славная, а я… Ходячее недоразумение, ни толку, ни проку, ничего… Кажется, Саша плакал. В этот раз ступора не было, только отчетливое желание разрыдаться вместе с ним. — А мне плевать. Я уже хлебнул этой твоей гангстерской жизни, переживем, прорвемся. Меня не волнует, кого ты там убивал, кого убьешь, я… Правда считаю тебя хорошим. По своему. Ты важен мне, потому что… Потому что ты тот, с кем я действительно чувствую себя живым. Я сделаю все, чтобы остаться рядом. Можешь меня ненавидеть, избить, прирезать, что угодно, но я никуда не уйду. Пока я жив, я буду рядом, и я больше не оставлю тебя одного, ясно? — Больно… Почему это так больно? — скулит Саша, пытаясь вытереть слезы, — Эти чертовы эмоции, твои блядские слова… Ты просто приходишь, и делаешь все, что вздумается, и я даже не могу ничем тебе ответить… Ты сломал меня, понимаешь? Сломал. Неси ответственность. Ты, сука, знай, я запомнил все, что ты сейчас сказал, и если ты мне наврал, я убью тебя, а потом себя, понятно? Твоя жизнь больше тебе не принадлежит, Элайджа, помни это. Пытаешься навязаться? Ладно. Я, блять, приму, смотри не пожалей. Я тебя сожру. С потрохами. Ублюдочный мудак, знал бы ты, сколько я с этим боролся, с этими гребаными эмоциями, но все мои труды обрушились как по щелчку, стоило тебе сказать пару сопливых фраз. Ненавижу. Я тебя ненавижу! — кинув на растерянного Камски злой взгляд, Саша садится, а потом влепляет сильную пощечину. Элайдже сложно понять, что происходит в чужой голове, терпеть проще, что он, собственно, и делает. Вздохнув, Камски кладет ладонь на чужую щеку и ласково гладит, не пытаясь что-либо говорить, потому что понимает, что это ничего не изменит. Яростно рыкнув, Распутин дернул головой и вцепился в чужие пальцы болезненным укусом, с ненавистью глядя в чужие глаза, но натолкнулся не на ожидаемые испуг или ненависть, а на неожиданное принятие. Камски всем видом показывал, что не сопротивляется, что не намерен как-то препятствовать чужим действиям, и Александра это вводило в ступор. — Почему? — Потому что мне больно, ебаный ты мудак! Мне больно! Эти чувства выжигают меня изнутри, все это гребаное время! Эта изнуряющая борьба, гребаные эмоции, я все это ненавижу! И тебя ненавижу! Хочешь мою любовь? Тогда сначала прими всю эту блядскую боль, почувствуй, какого это! — рычит Александр, уже даже не пытаясь сдерживать текущие по щекам слезы. Чужая рука опускается на собственное колено, опустив взгляд Распутин замечает кровь на пальцах. Казалось, что себя он кусал гораздо сильнее, но, оказалось, вполне достаточно и этого. — Я согласен. Нет, не так сказал, я… Я приму это. Боль, любовь, страх и радость. Всего тебя, Саша. И в ответ доверяю всего себя, — Элайджа вздыхает, целует Александра в щеку, а затем утыкается лбом в изгиб шеи, прикрыв глаза. Чужая неожиданная покорность и беззащитность подавляют агрессию лучше любого транквилизатора, Распутину и без того сложно бить заведомо беспомощных перед этим людей, а тут Камски сам возвел себя в это положение, прекрасно понимая, что отхватить может немерено, но, видимо, смиряясь с этим. Это обезоруживало. — Ненавижу, — произносит Саша уже тише, ощущая, как окончательно доламываются его принципы и мировоззрение. Наверное, хочет повторить, но слезы наконец берут свое, и слова заменяют судорожные всхлипы и тихий вой. Останавливать это глупо, Камски понимал, что если бы его эмоции не вылились так, их обоих уже можно было бы собирать по кусочкам и везти в морг, поэтому ничего не говорит, обнимает, пытаясь думать о том, что их ждет впереди. Рыдания довольно быстро сошли на нет, отстранившись Элайджа вытирает чужие слезы, за что ловит на себе обиженный взгляд. — Не думай, что я теперь твоя покорная собачка, которая следует любой команде. Со мной ты нажрешься дерьма, — предупредительно произносит Саша, словно все еще пытаясь обороняться, и, в целом, это довольно мило, но заставляет немного задуматься. — Даже не рассчитывал, если тебя это успокоит, — улыбается Камски, с некоторым облегчением понимая, что у него есть все шансы на счастливую жизнь. Кажется, Сашу эта готовность терпеть с ним невзгоды не очень обрадовала, но Элайджу это не волновало. Отвернувшись, Распутин принялся сверлить недовольным взглядом стену, видимо, размышляя о чем-то своем. — Ненавижу. — Ты это всю жизнь говорить собрался? — До тех пор, пока не заслужишь обратное. В отличие от тебя, я не разбрасываюсь подобными словами. — Но тогда ты, получается, тоже лгун. Ведь ты говоришь неправду. Саша хмурится, смотрит на Элайджу с подозрением, а потом вздыхает. — Я не лгу. Ненавижу, за всю ту хрень, которую ты умудрился натворить за время нашего знакомства. Но… Видимо, Камски смотрел на него слишком выжидающим взглядом, Распутин смутился и сжал челюсти, явно не намереваясь говорить что-либо еще. — Ну же. Скажи хоть что-нибудь хорошее. Я ждал этого очень долго, и, думаю, вполне заслужил. — Ты идиот, Элайджа. Клинический. Я понятия не имею, как настолько умный человек может быть таким идиотом, правда, — вздыхает Распутин, еще некоторое время молча думает, сверля взглядом пол, а потом обессиленно вздыхает, сдаваясь. — Но несмотря на это с тобой я чувствую себя хорошо. Иногда. Твои дурацкие взгляды, попытки заботиться, такие же кривые, как и попытки сблизиться — я перед этим слишком беспомощен. Доволен? Развел меня на эти свои глупые разговоры… Камски счастливо улыбается, а потом утыкается в чужое плечо, зажмурившись. Дождался. По голове прилетает не очень сильный удар, который даже ударом назвать сложно, так, обиженный тюк, и, если честно, это, пожалуй, слишком маленькая плата за услышанное. — Ты удивительный. Я люблю тебя. — Повторяй это чаще, и, может, ничего не изменится, — ворчит Саша, но все же приобнимает, думая о том, что после такого нервяка было бы неплохо как следует выспаться. Они сидят так еще некоторое время, пока в квартире не раздается тихий звоночек домофона, оповещающий, что кто-то использовал код квартиры чтобы войти в подъезд. — Брат. — Что? — Пиздуй отсюда куда угодно. Спрячься в шкаф, запрись в ванной, он не должен тебя увидеть, — Распутин со всей оставшейся силой отпихивает от себя растерянного Элайджу, а потом принимается шарить рукой по дивану, словно в поисках чего-то, — Что сидишь? Быстрее! Он будет здесь меньше чем через минуту! — ...Ладно! — Камски подрывается с дивана, оглядывается, забегает в комнату и, глянув в шкаф, который действительно вполне подходил для того, чтобы в него забиться, решительно обернулся. Саша загонялся по вене. — Ты, блять, чем занят!!! — Элайджа готов рвануть обратно, если бы не чужой яростный возглас. — В шкаф и не еби мне мозги нахуй! Я не передознусь, это ебаный транк, чтобы у меня не было проблем, ты понял? Камски матерится себе под нос, но из двух зол выбирает большую — верит на слово, и закрывается в шкафу, замирая, прислушиваясь. Где-то минуту в квартире висит тишина. Затем слышатся тихое копошение в замке, спустя секунд двадцать человек за дверью понимает, что открыто, и входит. — Я так и думал, что ты дома. Почему не оповестил меня? — раздается знакомый голос, а затем слышатся звуки шагов. По коридору ближе всего к гостиной, а в гостиной сейчас отдыхал Распутин. — Блять… Судя по всему, Саша, если не потерял сознание, то уже был близок. Элайджа слишком хорошо понимал Кеннета. — Сука, да как так-то? Что за херня? — судя по недоумению в чужом голосе, Распутин таким дерьмом уже давно не занимался. Слышится возня, звуки быстрых шагов удаляются в другую комнату, затем возвращаются. Слышны шорохи и тихое бормотание, в котором Камски с трудом различил лишь «Успеть бы до больницы». Снова шаги, уже не такие быстрые и легкие, хлопок двери, в квартире повисает тишина. Получается, тот парень сейчас просто взял и унес Сашу в направлении, очевидно, помощи. Элайджа в полной мере осознал план Распутина, и неожиданно оказался с ним солидарен. Да уж, лучше без лишних вопросов, вряд ли Саша смог бы на них ответить. Выбравшись из шкафа, Камски оглянулся, осознавая себя в спальне. Слишком знакомой спальне, однако, преобразованной легким хаосом. Раскиданные вещи, сбитое постельное белье, бурые пятна крови на ковре, следы от пуль на стенах, пустые бутылки и бычки. Глядеть на это было грустно, Элайджа наконец начал понимать масштаб чужих внутренних метаний, это пугало и угнетало. Судя по всему, Распутин действительно страдал из-за него, и вряд ли это было заслуженно. По старой привычке он прошелся к знакомой тумбочке, на которой сейчас валялась опрокинутая банка с транквилизаторами в виде таблеток. По старой памяти внизу должен был находиться ящик с документами. Выдвинув его, Камски с некоторой ностальгией начал перебирать паспорта. Адам Купер. Американский. Артур Браун. Британский. Эладио Саламанка. Мексиканский. Александр Распутин. Русский. Фотографии стояли разные, судя по всему, разных лет, но на всех лицо было на шаг от улыбки. Покопавшись еще немного, Камски обнаружил японский паспорт, думая, что же Саша мог там забыть, а затем и сербский, где-то минуты две не понимая, как правильно прочесть написанное латиницей «Савва Разич». Стоило, наверное, побеспокоиться за своего непутевого возлюбленного, но что он сейчас мог сделать? Распутин скоро окажется в больнице, там ему окажут должную помощь. Все должно быть по крайне мере нормально. И правда. Что он может сделать? Задвинув ящик, Элайджа грозно нахмурился, думая о том, что надо бы найти больницу, в которой Саша будет реабилитироваться после недели загула, да навестить его. Только вот, помимо прочего, каким-то чудесным образом выгадать время, когда никого не будет рядом… Та еще задачка, конечно, учитывая, что связи между ними все так же не было. Оставаться в квартире не вариант, это Камски понял сразу. Нет, конечно, еще некоторое время пошатался по комнатам, ностальгируя, и, из чистого любопытства, изучая чужое жилище, но это быстро надоело. Из собственных расчетов и имеющихся данных, нажитых за время возни в «Розе», Элайджа примерно прикинул, куда потащили Распутина, и когда он сможет там появиться. Закрыв за собой квартиру, все тем же замысловатым путем, используя отмычки, Камски задумчиво вернулся домой. Сложно ждать, когда желаемое так близко, но ему больше ничего и не оставалось. Поселившееся в душе спокойствие не давало сильно разволноваться, он знал — у них все будет. Хорошо, плохо, не важно, главное — вместе. Остальное переживут.

***

— Что значит видели? Он говорил мне, что уедет, — хмурится Олег, отрываясь от стакана с выпивкой, достаточно мрачно глядя на тех, кто осмелился ему эту прекрасную новость сообщить, — И где вы его видели? Что он делал? — Ну… Вроде, в баре неподалеку. Закупился по мелкому, дурью, потом ушел, а дальше мы не следили, — жмет плечами знакомый парень, явно чувствуя себя неловко от того, как напрягся собеседник, — Ты это, сорян, мы же не знали какие у него там дела. Удивились, конечно, что не здесь закинулся, но на все ведь свои причины… — Охуеть. Ладно, спасибо что сказали, я у вас в долгу, — неожиданно посерьезневший Олег очень тяжко вздохнул, утыкаясь взглядом в стол, размышляя. Александр не обманывал его до этого, они проводили действительно много времени вместе, и он, как сам считал, знал Распутина достаточно хорошо, чтобы понимать — хотел бы тот отдохнуть, действительно бы уехал, есть ведь куда. Значит что-то шло не так. Вообще, после того как они решили проблему в виде Коннора, Александр стал гораздо более хмурым. Олегу было тяжеловато, но он старательно вытаскивал брата из этого, отчаянно не понимая причин. В последнее время это только усугубилось, он надеялся что отдых вытащит Распутина, но, судя по всему, сейчас тот либо просто конкретно заебался, либо окончательно сломался, не выдержав груза собственных переживаний. Его помощь была нужна в любом случае, но из-за очередного небольшого дела пришлось отложить визит на следующий день. Олег ведь не знал, насколько все было плохо. — У меня нет слов, на самом деле. Я видел много дерьма в твои припадки, но это превосходит их в разы, — тяжко вздыхает Олега, глядя на бинты на чужих руках. Когда он только столкнулся с этим, раны выглядели действительно страшно, потому что Распутин наносил их себе сам, и вполне осознанно, что вводило в некоторый ступор. Юноша не знал Александра так хорошо, как хотел бы, поэтому не понимал причин, а от того напрягался только больше, ведь со стороны это выглядело пускай и не спонтанным, но абсолютно необъяснимым, от того пугающим. Олег боялся рецидива. Распутин устало, грустно улыбается, глядя на брата. — Прости. Я не хотел, чтобы ты волновался. В любом случае, это пройдет, так что ты за меня не беспокойся. Все будет хорошо. Олег выглядел подавленным, и это определенно угнетало. Когда Александр калечил себя, он не думал, что проживет дольше, чем пара недель, с такой-то скоростью выгорания, а потому мыслей о том, что будет с близкими, когда они узнают, даже не появлялось. Да уж, весьма эгоистично с его стороны. — Это выглядит ужасно. Я… Я могу тебя понять, но лишь отчасти. Не представляю, насколько тебе было хуево. — Очень, Олег. Буду честен, я думал, что сдохну, — вздыхает Распутин, а затем протягивает руку, чтобы сжать чужую ладонь в своей, напарник выглядел весьма подавленным, хотелось как-то его приободрить, но Александр не знал как. — Скажи, тебе хватило сил, чтобы выкарабкаться, или не хватило времени, чтобы добить себя? — Второе. — Мне жаль, что я не смог помочь. Я… Прости. Если бы я был немного внимательнее… — Даже не думай винить себя. Ты здесь ни при чем, — Распутин снова выдавливает из себя улыбку, от чужого виноватого взгляда внутри становится очень неприятно. Да уж, все сложилось определенно не самым лучшим образом. — Ты не скажешь, да? — Не могу. Все слишком сложно. — Хорошо. Я понимаю. Всему свое время. — Не переживай. Я правда все наладил, больше такого не будет. Отразившиеся в чужих глазах волнение, недоверие и печаль заставили невольно сжаться. Александр понимал, как это звучало со стороны. — Это ведь не от твоих героиновых марафонов? — Я занимался этим слишком давно. Нет, не оно. Я не вру. Олег кивает смиренно и устало, а затем отводит взгляд. Внутри обоих была эта неловкость, неуют, вина друг перед другом, но не в их силах было что-то с ней сделать. Напарник проводит с Распутиным весь остаток дня, в основном просто сидя рядом, не перенапрягая разговорами, за что Александр был ему безмерно благодарен. На следующий день Олег разве что принес то, о чем брат попросил его заранее, посидел часок, и ушел, вразумившись чужими словами о работе и поддержании порядка. Лежа в одиночестве, сонно глядя на белый потолок больничной палаты, Распутин неторопливо прокручивал в голове события последних недель и обдумывал их, пытаясь смириться с новым положением дел. Хотя… Может Камски больше и не объявится. Он был готов ко всему, так думал Распутин, задремывая, утомившись от собственных мыслей. Очнулся от того, что кто-то пришел, встрепенулся, не очень понимая, кто, думая, что проспал уже до следующего дня, однако, открыв глаза, к своему вящему изумлению видит вовсе не Олега. — О. А ты что здесь забыл? — Тебя, Саша, — улыбается Элайджа, придвигает стул, садится рядом с больничной койкой. Забавный, с трехдневной щетиной, в очках, с наспех сделанным хвостом, в абсолютно обыкновенной одежде, сияющий этой теплой улыбкой. Камски выглядел настолько уютно, что Александр невольно поежился, испытывая жгучее желание обняться. В голове мелькнуло сравнение с какой-то большой и пушистой собакой. — Меня еще не скоро выпишут. Говорят, надо подлатать ливер. Да и раны «свежи», — Распутин неловко улыбается в ответ, скорее из условной вежливости, чем искренне. Радости он не чувствовал, только тяжесть и беспокойство. — Да уж. Я у тебя немного прибрался, такого насмотрелся… Тебя переведут в наркологический через примерно неделю, да? — Не переведут. У меня нет зависимости, мне просто нужно очистить себя от дряни. Не спрашивай, отец как-то договаривается. От воспоминаний о зловещей фигуре чужого родителя улыбка Элайджи сходит на нет. Да уж, как именно договаривается вопросов даже не возникало. — Кстати о нем. Не знаешь, когда он приедет? Не думаю, что если мы пересечемся, он будет рад… — Он не приедет, — Александр поджимает губы, чужой вопросительный взгляд заставляет его отвернуться, чувствуя неловкость, — Тот случай был исключением, я почти сдох. Сейчас ничего нового, просто рядовое попадание в больницу. Он будет в городе проездом, но у него свои дела, не думаю, что мы увидимся. Распутин говорит спокойно, но Камски слышит в чужом голосе обиду. Скрытую, подавленную, как будто Александр считал, что не имеет на нее права. Похожий тон часто встречался у Гэвина, поэтому был так знаком, и потому задел что-то внутри. — А Анри? — Его нет в городе. Приедет где-то через год. У него тоже свои дела, что мне отвлекать его по пустякам, — безразлично жмет плечами Распутин, все так же упорно глядя в сторону. Элайдже казалось, что он знает эту проблему, и… Если он был прав, это действительно многое объясняло. — Кто тебя навещает? — Брат. Да, мы не кровные братья, но это долгая история. — Я никуда не спешу. — Я не хочу говорить об этом. Сказал как отрезал, после этой фразы еще на пару минут повисает молчание, заполненное попытками Элайджи сообразить, как вывести на нужную тему. Однако, все складывается достаточно неожиданно, ему даже не приходится ничего говорить. — Ты любишь меня? — Да. И готов повторять, пока ты с этим не смиришься. Саша снова замолкает, глядя на одеяло, явно о чем-то думая. Камски накрывает чужую ладонь своей, желая выразить поддержку и показать, что он рядом, даже не сразу замечает проявившиеся слезы. — …Думаю, ты такой один. — Почему? А как же твой «брат»? — осознав, что Распутин слезится, Элайджа испытывает ужасную растерянность, потому что не понимает причины и не знает, как успокоить. Саша переворачивает ладонь, переплетая пальцы, сжимает его ладонь, с болью глядя куда-то сквозь. — Потому что все, что я делаю — это доставляю проблемы. Только Анри действительно симпатизировал мне, но, думаю, и он уже попросту устал. Знаешь, каково это? Быть самым бесполезным в семье? Я не помню и раза, чтобы Отец оказывался в больнице с какими-нибудь серьезными ранениями, в то время как я здесь просто постоянный гость. Не умею сдерживаться, не умею беречь себя, не умею нормально работать, нихуя я не умею. Только все ломаю. Я устал от этого. Устал от себя. Это тяжело, но… Какое я имею право жаловаться, если даже толком не приношу пользы?.. А Олег… Просто обязан мне жизнью, и хочет закрыть этот долг. Вот и все. Камски не знает, что ответить. Сопереживает всем сердцем, может осознать, но спроецировать на себя и понять — никак. — Это… Не так, я уверен. Ты ведь стараешься, а труд всегда приносит плоды. Распутин глядит на Элайджу подавленно, а затем тихо вздыхает. Камски осторожно вытирает чужие слезы с лица, ласково целует в висок, желая выразить свою поддержку жестами, потому что им Александр, как казалось, верил куда охотнее. — Херовые плоды. Только и делаю, что порчу всем жизнь. — Меня это не волнует. Я обещал, что буду рядом, и раз уж ты не можешь о себе позаботиться, эта задача падает на мои плечи. — Будто ты знаешь, о чем говоришь. Я, конечно, скоро перестану нарываться на проблемы, но их ведь все равно не избежать, — вздыхает Распутин. — Ты прав. Проблемы — неотъемлемая часть жизни. Меня это не пугает, — пересев на край кровати, Элайджа притягивает страдальца к себе и приобнимает, осторожно поглаживая чужой бок. Александр явно намеревался что-то сказать, но передумал, положил голову на чужое плечо и прикрыл глаза, пытаясь довериться чувству комфорта. В чужих руках он почти чувствовал себя защищенным, и это было то редкое чувство, в котором он чертовски нуждался, особенно в подобных ситуациях. Наверное, обоим было много что сказать, но повисшая в палате тишина была достаточно уютной. Говорить сейчас обо всем и сразу бессмысленно, всему свое время. Ткнувшись носом в чужую макушку, Камски задумчиво поглядел на прикроватную тумбочку, а затем чмокнул Распутина в лоб, ощущая неожиданное умиротворение. Да, им предстоит еще много ссор, разборок и других неудобных ситуаций. Да, эта любовь будет стоить дорого, но цель сполна окупала все средства, и Элайджа поклялся себе во что бы то ни стало не жалеть о своем выборе. Глубоко вдохнув, Саша притиснулся к Камски, приобнимая в ответ, а затем едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям. Обняв Распутина второй рукой, Элайджа довольно прикрыл глаза, ощущая спокойствие и радость. — Спасибо, если это правда. Твои слова многое для меня значат. Камски не отвечает, лишь прячет улыбку, крепче прижимая Сашу к себе, зажмурившись от счастья. Конечно, еще не все налажено, и говорить, что у них все будет хорошо, еще рано, но никто не в праве мешать ему радоваться тому, чего он добился. Тому, чего они достигли. Кто бы мог подумать, что три года ожидания обернутся таким образом? Распутин, слабо сжимая чужую кофту пальцами, пытался сообразить, насколько он ошибается в том, что вот так вот легко доверяет себя Камски. Параноидальное начало категорически не одобряло эти отношения, но, если честно, ему было плевать. Это их счастье, и теперь он готов был бороться за него до последней капли крови. Ведь оно того стоило. Fin? Не могу поверить, что закончил этот фанфик. Очень крепко целую в лобик бету, потому что на ней лежал самый тяжкий труд - проверять мою писанину и поддерживать меня в состоянии живой туши. Если бы не она, фанфика, вероятно, не было бы - остался незавершенным или не появился бы вовсе. Аплодируем, как говорится, стоя. Также мне очень приятно, что на него пришли вы, мои дорогие читатели. Так как это мало того, что пейринг с ОМП, еще и впроцессник, я думал никто не будет это читать, потому что он попадает под целых две ненавистных для читателей категории, но вот вы здесь, и я этому так рад! Ваши комментарии согревали мне сердешко на протяжении этого полугода и помогали продолжать творить уверенностью в том, что это кому-то нужно. Огромное спасибо, что были со мной все это время! Фанфик закончился, но моя работа - нет.) В скором времени я примусь писать "вторую" часть, в которой и объясню откуда ребенок, хромота, пустая глазница Кеннета, и прочее, так что оставайтесь на связи. Помимо прочего, я сделал паблик! Да, помимо канона я уже успел выдумать кучу аушек, помимо основных существует еще куча других персонажей и пэйрингов, которые будут появляться позже, и которые заслуживают не меньше любви и внимания, а так же я не устану придумывать шутки про своих детей, сделаю плэйлисты для фанфиков, и все это буду потихонечку выкладывать туда, так что, кому интересно, вот ссылочка - https://vk.com/sakkshit Всех люблю и обнимаю, до новых встреч!