Завтра я буду здоров

Five Finger Death Punch — I Apologize (Прошу прощения) Fink — Warm Shadow (Теплая тень) LP — Lost On You (Потерял из-за тебя)

Однажды я столкнусь с моим внутренним адом. Когда-нибудь я смирюсь с тем, что наделал. Придет время, когда я оставлю прошлое позади, А сейчас я принимаю то, чем я стал.

Five Finger Death Punch

Минуты мелкой крошкой рассыпаются под ногами, безобразно перемешиваясь и теряясь, пока на сцене, хорошо освещенной и обставленной красивыми декорациями, проговаривают свои реплики не менее красивые актеры — в чудных костюмах и пышных париках, они кружатся в танцах, ругаются, умирают и за что-то воюют друг с другом или даже с самими собой. У них — легкий мандраж, отдающийся в кончиках пальцев и недоспанные ночи, краткий миг сомнений, но готовность идти до конца, заученные фразы, отскакивающие от зубов, общая цель довести все до совершенства, чтобы потом не пожалеть об упущенном; разделенные на всех долгие часы репетиций и подготовки, все ошибки и внезапные победы. У Антона — ничего. Они — дети истории, которые хотят ее двигать дальше и которые могут это сделать. Антон только хватает слабыми пальцами тяжелый воздух в приглушенном свете. Антон не такой и таким, наверное, никогда не был — да и не будет впредь. Чтобы вот так, чтобы гореть делом самозабвенно и преданно, чтобы вкладывать себя и достигать вершины. Антон не из таких, что бросаются с головой и посвящают чему-то долгие годы, у Антона из всех возможных увлечений есть только одна одержимость длинною в жизнь, и эту любовь, так похожую на болезнь, с каждым днем все сильнее хочется вырвать и выплюнуть, отречься, подавить, безжалостно утопить или выжечь, чтобы ничего не осталось. Но минуты складываются аккуратно в полтора дивных часа, пока на сцене гремит представление, а Антону даже нет до этого дела, потому что следит на протяжении всего отведенного времени он явно не за сюжетом, словно пригвожденный, околдованный дьявольскими чарами, совершенно беспомощный и бестолковый. Он не забывает, где находится и даже пол не уходит из-под ног. Дыхание тихое, ровное, как и должно быть у здорового человека, однако сам Антон далек от этого определения, он знает весьма четко. Смотрит на сцену, смотрит с откровенным обожанием, едва моргая, и не прерывается даже в тот момент, когда в глазах начинает слегка рябить от красок и света. Саднит, саднит, саднит. И все равно. Что он забыл здесь, думает на секунду, и все равно не двигается с места до последнего. Самый преданный фанат, стоит предположить. Боже, как это жалко, думает следом, и все равно, когда Арсений со сцены начинает говорить, Антон готов перед ним преклонить колени и бросить к ногам все, что тот только вздумает бесстыже попросить. В зале душно и темно, Антону плохо, но отчаянно прекрасно от всего того, что он видит, от всего, каким Арсений сегодня предстает, каким навсегда запоминается ему в своем вычурном костюме, с воодушевленными и волнующими интонациями. Антон знает, что когда-нибудь, когда у него не останется от Арсения ничего, но он отчаянно будет в нем нуждаться, ему вспомнятся именно эти минуты небывалого единения, невозможного искусства, которое Антон никогда прежде не превозносил и не понимал, но вдруг будто бы стал в нем что-то смыслить. Однажды Антон будет кусать мокрую от слез подушку в паршиво сдерживающихся душащих рыданиях, будет ночь и давящая на плечи тишина вокруг него, обволакивающая куполом, будет морозный ветер за окном и очевидная бессонница, и Антон, все такой же глупый и влюбленный без башки, не сможет перестать прокручивать в голове сегодняшнее выступление и сегодняшнего Арсения, каким хочется видеть его только для себя одного. Антон представляет себе это достаточно четко, убежденный в том, что этому суждено рано или поздно случиться, как если бы ему это кто-то в бреду напророчил. Антон принимает это смиренно и даже не вздрагивает телом. У него уже почти не остается сил, чтобы противиться судьбе. Словно на тонущем корабле он оказался единственным выжившим, единственным дышащим и несломленным физически, но только толку от этого, если все товарищи уже ушли на дно, туда же медленно отправляется судно, а вокруг только — холодный безразличный океан, которому абсолютно без разницы, похоронить ли десяток людей в своих водах или на одного больше. И тогда, будучи все еще живым, перестаешь сражаться, перестаешь верить и чего-то ждать. Внезапно даже становится легче. Просто отдаешься воле неба и принимаешь ту смерть, которая была предписана. Антон все еще барахтается, но уже будто бы не видит в этом совершенно никакого смысла. И когда спектакль заканчивается, у него, подбитого, бестолкового, с пустой головой, но переполненным через край сердцем, не хватает сил даже на пару хлопков, хотя, он знает: каждый на этой сцене их заслужил. Но он с деланным равнодушием смотрит на поклоны и не двигается долгое время с места. Ему, по правде, плевать на них всех, так чертовки плевать, на всех остальных, кто не Арсений. Он выходит из зала в ярко освещенный коридор, все еще оглушенный бурными аплодисментами, все еще под странным эффектом, что чуть сбивает с ног, как если бы его приложили незадолго до этого по голове. Морщится от света. И он жадно хватает воздух ртом, будто бы в самом деле все это время нещадно задыхался. Смотрит бессмысленно в стену, увешанную неинтересными стендами и даже не вглядывается в слова, в снимки, так как взгляд абсолютно расфокусирован. Он держится. Кости ломит от давления, но он не позволяет себе согнуться пополам, как бы ни хотелось. И еще хочется — курить. Долго, всю пачку, зарывшись в толстовку едва не с головой, чтобы никто не смог его отрыть, достать, отвлечь. Чтобы никто и никогда больше не смог его задеть. Он проводит потной ладонью по волосам, чуть приглаживая, а люди, мерно покидающие зал, переговариваются обо всем на свете и так шумят, шумят, шумят. Шумят, блядь. Бесит. Взбудораженные, восторженные, счастливые, веселые. Дохера эмоциональные, такие беззаботные, будто все в порядке у них, будто не сломаны они совершенно внутри. И если так и есть, то бесит только больше. Толпа проносится мимо, едва не задевая его потоком, и Антон чуть держится в стороне, усиленно стискивая челюсти. Отчего-то переполняющая его любовью эйфория сменяется агрессией, и ее хочется выплеснуть, выкричать, выжать из себя полностью, чтобы остаться, наконец, просто опустошенным и бесформенным. Антона все это бесит. И он намерен бродить по витиеватым улочкам города без цели весь вечер и всю ночь напролет, чтобы проветрить голову и дать себе остыть. Но затем… — Антон, — слышит он за спиной, когда уже спускается по лестнице. — Стой. Ослушаться не получилось бы, даже если бы очень хотелось. Но нога Антона зависает над следующей ступенькой даже не из покорности — сердце сжимается от тона, от своего имени, что звучит будто бы с придыханием. Он медленно оборачивается, глядя вверх и усиленно лепит из себя здравого человека. — Чего? — бросает небрежно. — Ты пришел. Антон мог бы рассмеяться и очень хотел бы этого, если бы не был сейчас настолько на взводе, что страшно в любой момент не совладать с эмоциями. Арсений озвучивает очевидный факт, и тут только ленивый бы упустил возможность не подловить его на этом, поэтому Антон слегка улыбается — криво, неказисто — и говорит все так же отстраненно и будто бы даже немного враждебно: — Вау, вот это наблюдательность, пять баллов просто. Но, вопреки тону, такому независимому, идет ему навстречу, словно это само собой разумеющееся понятие. Как неприкаянный путник в поисках пристанища, такого мнимого и бескрайнего, что невозможно поверить в его реальность. Побитая заплутавшая собака, что откликается совершенно безропотно на хозяйскую команду: «ко мне». Эти слова застревают между ними, но так и остаются неозвученными. Антон сам не знает, почему поднимается обратно — Арсений не просит даже, не пытается больше ничего сказать, спросить, только смотрит так, что канатами тянет к себе ближе. И Антон никогда, черт возьми, не мог перед ним твердо устоять в прошлом, не может и теперь, каждый раз, сколько бы ни дерзил, оставался в проигравших, и это уже давно выученный обоими наизусть сценарий, что обыгрывается раз за разом, из года в год. Неизменные постоянные. Антон тихо сглатывает вязкую слюну, мигом осознавая, как сильно у него пересыхает в горле. Он путается в словах, когда мямлит: — Здорово, эм, сыграл, ну, вы все, в смысле, и ты тоже, но не только ты, — лжет, лжет, лжет, лжет. Так нелепо. — В общем, мне понравилось. Какие нахуй "все", думает Антон между тем. Нет и не было для него никаких "всех", пока есть Арсений. — Спасибо, — говорит тот и продолжает смотреть так внимательно, словно чего-то ждет, но не собирается говорить об этом. Виснет вдруг неловкая пауза из дурацких фильмов, та самая пауза, которая заканчивается либо роковой ошибкой, либо, как минимум, чьим-нибудь отчаянным позором, после которого только сбегать из страны и начинать жизнь с чистого листа. Выставлять себя дураком Антон на этот раз не хочет, а потому из последних сил изображает полную незаинтересованность, чуть оглядывается по сторонам, пока руки нервно шарят в карманах толстовки, выдыхает тихо через нос, и воздух в его легких такой удивительной тяжести в этот момент, что почти охота скривиться. Арсений перед ним все еще в своем театральном костюме, с небольшим гримом, виднеющимся у глаз, только без дурацкой вычурной шляпы, что по неясным причинам была ему к лицу и совершенно не делала его образ глупым, Арсений замирает на первой ступеньке, оставаясь чуть в стороне, и одергивает свою накидку, слегка притрушенную бутафорским снегом. Кажется, Арсений выбирает роковую ошибку и принимает этот выбор осознанно. — Я просто хотел сказать, — начинает он со вздохом, будто бы решаясь, наконец, на что-то сложное, — что мы сейчас ребятами собираемся в актовом зале, чтобы отметить и отдохнуть, и ты мог бы… — Зовешь меня? — вырывается вдруг дерзко с непонятным смешком. — Если хочешь, — подхватывает Арсений, изящным жестом склонив голову к плечу. Все еще не привык, что не на сцене, идиот, да для него вся жизнь ведь просто одна большая сцена, на которой он должен блистать. Антон, пытаясь лишний раз не засматриваться, не таять от бурлящих чувств, хмыкает чересчур громко. — Приведешь меня к своим друзьям? В качестве кого? — Не дури, Антон, — голос Арсения делается на мгновение стальным настолько, что кажется: шелохнешься — и останется порез, да такой, что ни за что и никогда уже не затянется. — И все у вас в группе на такие сходки приводят родственников? — отбросив осторожность, интересуется Антон с ехидцей, делает шаг навстречу совсем крохотный, чтобы встать напротив и посмотреть на старшего брата с высоты своего роста. Арсений некоторое время смотрит на него будто бы с легкой укоризной, едва-едва читающейся в изгибе тонких бледных губ, но не отвечает, что-то усердно обдумывая про себя. Внезапно хмурится, и в этот самый момент он кажется Антону страшно уставшим, вымотанным, и эта простая догадка разом выбивает из него всякое желание препираться и давить на болевые точки. Он им слишком, слишком дорожит, что бы ни говорил при этом. — Ладно, идем, — с готовностью отвечает Антон в затянувшуюся паузу и обходит Арсения стороной, всем видом демонстрируя полную уверенность в своих действиях. Он оборачивается только спустя пару шагов, замирает, вскидывая брови, а Арсений через плечо оборачивается за ним, смотрит в лицо и в очередной раз вздыхает, как перед прыжком в воду. Этот миг между ними кажется почему-то особенным и неправильным одновременно. Арсений натягивает на лицо привычную усмешку и бодро подстраивается под шаг брата. Перед глазами мелькают смутно знакомые лица актеров, что не так давно отыгрывали свои роли на сцене, большая часть из них уже в повседневной одежде и со смытым макияжем, люди снуют туда-сюда, не то раздражая, не то попросту сбивая с толку, и Антон отчаянно ищет глазами выпивку, пока Арсений застревает между рядов с какими-то ребятами за пустой болтовней. — Это мой брат Антон, — представляет его Арсений с запозданием, так как сам Антон совершенно не заботится о таких мелочах. — Вы братья? — вопрос звучит с неподдельным удивлением, что внезапно царапает меж ребер неясной эмоцией. Антон оглядывает друзей брата хмуро и даже не пытается выглядеть дружелюбным. — Ага, родные, — уточняет Арсений зачем-то с мягкой осторожностью. Девушка, придерживающая подмышкой увесистую папку, щурится, попеременно осматривая их с ног до головы. — Вы не особо похожи, — подмечает следом с улыбкой. Арсений, будто только и ждал этого комментария, принимает самый обольстительный вид. — Антон пошел больше в маму, — пожимает плечами он, — а я — в греческих богов. Антон подавляет приступ тошноты, но не сдерживает пренебрежительного смешка, заглушенного воротом толстовки. Девушка с папкой, низкая брюнетка, разочарованно закатывает глаза. — Как смешно-то. — А кто шутит? — подмигивает ей Арсений, и Антон тут же удаляется прочь, только бы не быть свидетелем их зарождающегося флирта. Он спускается ближе к сцене, где собралась большая часть людей и где виднеются какие-то закуски и напитки. В просторном актовом зале, рассчитанном почти на тысячу человек, смех и разговоры отбиваются эхом, и Антон вжимает голову в плечи почти неосознанно, пока идет между пустующих рядов и украдкой оценивает обстановку. Из мощных колонок, что расставлены около сцены, начинает играть музыка — не слишком громко, чтобы можно было расслышать рядом стоящего человека без лишних усилий. Сиденья первых рядов практически полностью завалены вещами, одеждой и сумками, кто-то из-за кулис тащит стол, которому девушки у сцены радуются, как грандиозному подарку. Какой-то чудак на сцене прямо проливает пиво и тут же тащится за кулисы за тряпкой, пока двое его друзей над ним потешаются и обмениваются париками. Когда Антон, наконец, подходит к сцене, на которой организован импровизированный фуршетный стол, он окончательно приходит к выводу, что все актеры немного ебанутые. Но только ебанутость Арсения его хотя бы сколько-нибудь трогает. Антон не здоровается ни с кем, не спешит представляться, в глубине души высчитывая, через сколько его, чужого и незнакомого всем, попытаются отсюда выпроводить, но, к удивлению, окружающие его если и замечают, никак особо виду не подают. Вечеринкой это, в принципе, назвать сложно, но сборище весьма интересное. Огромный актовый зал, осиротевший после представления, сейчас довольствуется чудной компанией студентов из двадцати-тридцати человек, и, несмотря на огромное пространство, помещение из-за шума и смеха кажется доверху переполненным. Антон без особого любопытства рассматривает проходящих мимо людей, пока открывает банку пива, одну из тех, что расставлены неровным строем на краю сцены. Антон мимолетно спрашивает себя, можно ли вообще распивать на территории учебного заведения, и делает первый глоток, стирая большим пальцем с банки конденсат. Совсем недолго Антону удается наслаждаться одиночеством — с шумом недалеко от него пристраивается кто-то посторонний (хотя это Антон здесь скорее посторонний), чуть задевая плечом, будто человек едва-едва затормозил, чтобы не впечататься ни во что, настолько торопится. Антон поднимает взгляд как-то нехотя, тут же цепляясь за густые темно-синие волосы, стриженные под каре, и множественный пирсинг в ухе. Девушку на высоких каблуках он узнает моментально — та самая актриса, что перед спектаклем почти так же столкнулась с ним на входе, такая летящая и резкая, словно жестокий восьмибальный шторм. Прелестное белое платье, что придавало ее образу трогательную хрупкость, сменяются длинной зеленой юбкой и такого же цвета приталенной блузкой. Внешность у нее весьма выдающаяся, и в постановке, Антон даже запомнил, она играла одну из главных ролей — сестру погибшего короля, которая в итоге и захватила трон и едва не собственными руками погубила персонажа Арсения. Разговаривая с кем-то по телефону на повышенных тонах, девушка ловко цепляет банку пива, но, попытавшись открыть, сталкивается с проблемой в виде изящного маникюра, что не позволяет ей так просто ухватиться за кольцо. Антон устало отхлебывает пива, когда девушка оборачивается к нему всем телом, осматривает долгим взглядом, будто пытается вспомнить его имя, но в итоге бросает эту затею и молча протягивает свою банку, вскидывая брови в забавном, почти очаровательном жесте. Эта девушка настолько красива и эффектна, что даже Антон при всех своих вкусах не стал бы с этим спорить и привирать. Такой красоте хотелось либо поклоняться, как статуе божества, либо уничтожить к чертовой матери, чтобы впредь не искушала и не вводила в заблуждение, но девушка даже не пытается его впечатлить, не улыбается заискивающе, прося помощи, а только выслушивает с откровенным раздражением человека на другом конце провода. Она не кажется слишком терпеливой, и Антон ее понимает. Он ленивым жестом берет из ее руки банку, цепляет кольцо, щелкая до пенящегося звука, а затем передает банку обратно, направляя все внимание в стену. Он видит краем глаза Арсения, смеющегося между седьмым и восьмым рядами, корпус его чуть наклонен из-за кривляний, и он продолжает раскачиваться из стороны в сторону, что-то рассказывая, от чего его вычурная накидка за спиной расправляется и тут же складывается обратно, мотаясь вслед за ним. Вот чья красота здесь еще более неоспорима и непобедима, думает Антон и с мысленным плевком отворачивается. — Прости за любопытство, — раздается совсем рядом, от чего он всполошенно дергается. Девушка с синими волосами и жгучими глазами самой Афродиты позабавлено усмехается, убирает мобильник в карман и говорит: — но выглядишь так, будто собираешься здесь все поджечь и каждого из нас убить по одному. Когда до него все-таки доходит, что говорят именно с ним и именно о том, что ему послышалось изначально, Антон несколько раз потерянно моргает. Внезапно он осознает, что, когда шел сюда, совершенно не был готов к знакомствам и праздным беседам. Он чуть сконфуженно бормочет: — День дерьмо. — О, малыш, — свистяще вздыхает она, и Антон ежится. — Как и вся жизнь, — она делает несколько больших глотков пива, оставаясь чарующе элегантной, и затем расслабленно пожимает плечами. Антон, хоть и задет обращением, понимающе кивает. Столь мрачные и жесткие убеждения совершенно не вяжутся с обворожительным образом этой милой дамы, зато как нельзя лучше совпадают с его собственными. — Ты первокурсник? — интересуется следом она, так и не дождавшись продолжения диалога. — Не видела тебя раньше. — Нет, я, — начинает было Антон пояснять, но тут же мелко вздрагивает — снова — от голоса рядом: — Это мой брат, Антон. Он не учится здесь. Антон оборачивается к нему резко — слишком поспешно, взволнованно, так, будто совершенно не ожидает встретиться с ним здесь. Антон мгновенно теряется и сбрасывает с себя любой намек на спокойствие. Пальцы чуть сильнее сжимают банку в руках, а Арсений смотрит мимо него, не замечая словно, прямиком на прекрасную девушку с синими, как глубокое холодное небо Питера, волосами. — А-а-арс, дорогой, — тянет она не то игриво, не то осуждающе. Заправляет короткую прядь волос, открывая вид на тянущуюся сквозь все ухо цепочку, и, наконец, цыкает, качнув головой. — Вот чего ты лезешь? Мальчик, думаю, и сам мог бы представиться. Это снисходительное легкое «мальчик» звучит так, будто ему пять лет и он совершенно не понимает, что происходит вокруг. Из нежелания встревать в разговор он припадает к банке пива и морщится, когда на секунду пересекается взглядами с братом. Дышать становится неудобно, сердце отчего-то пропускает пару ударов, и Антон, смущенный, растерянный, только тупит взгляд и перебирает свободной рукой какой-то хлам в кармане. — Я все про тебя знаю, — улыбается лукаво Арсений и вдруг широким шагом встает между ними двумя, как если бы хотел Антона от девушки благородно защитить. Вклинивается так ловко и резво, Антон на мгновение чувствует своим плечом тепло его тела и про себя тихо-тихо млеет, словно романтичный первоклассник, никогда не державшийся ни с кем за руки. — Поэтому сразу говорю: здесь можешь не стараться. — Что за нежные братские чувства? — фыркает пренебрежительно девушка. — Неужто такой заботливый? Ты? Арс, мой хороший. Ты-то? Мне кажется, твой братишка уже достаточно взрослый, чтобы принимать некоторые решения без твоего вмешательства и самостоятельно общаться с людьми. — Он у меня дурачок, — возражает Арсений без насмешки и хватает из общей кучи любезно сделанное кем-то канапе с огурцом и сыром. Антон обмирает всем телом, чувствуя, как кровь приливает к лицу и сжимается сердце. Ему совершенно нет дела до бессмысленных и неискренних оскорблений на свой счет, но это брошенное между прочим «у меня» выбивает почву из-под ног и звенит в голове протяжным гулом еще некоторое время. — А по нему не скажешь, — девушка бросает оценивающий взгляд на Антона, чуть перегнувшись через Арсения, и спустя время выпрямляется. — Хотя с навыками коммуникации у него значительно хуже, чем у тебя, конечно. Ты его из дома, что ли, не выпускаешь? — Он вообще очень проблемный, — охотно вставляет Арсений, по его тону совсем не ясно, жалуется он или гордится, но этот разговор с каждой секундой все больше становится абсурдным, как если бы они обсуждали ребенка или домашнюю животину. Вопрос девушки он почему-то оставляет без внимания. Антон, подавшись порыву, щипает Арсения через одежду за локоть кратким жестом, чтобы никто не смог, кроме самого Арсения, заметить, тот от неожиданности лишь слегка вздрагивает и косится в сторону Антона с улыбкой — той самой теплой и легкой, что так редко появляется на его лице и за которой хочется тянуться вслед, идти до стертых ног и сбившегося дыхания сквозь горы, пустыни, любые тернии, так безоглядно и безнадежно, будто больше совершенно не о чем мечтать. Подвиснув на пару мгновений, Антон с трудом возвращает себе ясность ума и глубоко вдыхает. Он не может точно сказать, была ли эта улыбка адресована ему или же на Арсения так действует подруга, с которой он пререкается, но именно в этот короткий миг ему совершенно не хочется думать ни о чем таком. Он просто прикрывает глаза и пытается спроэцировать только что увиденное великолепие в памяти, чтобы навсегда запомнить. Пропустив уже какую-то часть разговора, Антон вдруг слышит: — Я просто экономлю твое время, тебе здесь ловить нечего. Арсений звучит если не властно, то по крайней мере, сильно убежденно. Он с наслаждением пережевывает закуску, привалившись копчиком к краю сцены, и в этот момент выглядит настолько соблазнительно-маняще, так привлекательно, что почти до зуда по всему телу Антону хочется — больше всего на свете — наплевать на весь народ вокруг, на все, что говорил и делал прежде, и просто сделать шаг в сторону, чтобы оказаться вплотную к брату, нависнуть над ним, вклиниваясь меж ног и цеплясь за него мертой хваткой, чтобы никто не разделил их и даже не посмел пытаться, а затем — утянуть Арсения в длинный мокрый поцелуй до саднящих и кровоточащих губ. Арсений в этот момент такой непередаваемый, что Антон поражается, как он не влюбил еще в себя весь этот зал. А если все же влюбил, Антон хочет перегрызть каждому из них глотку лично. Девушка с синими волосами с долей кокетства пожимает худыми плечами, пристально вглядывается Арсению в лицо и, достав из закромов свою самую обворожительную улыбку, которой, должно быть, привыкла стрелять в собеседника на поражение, спрашивает вдруг напрямую: — А ты не ревнуешь ли часом, герой? Антон давится пивом, едва не расплескав все по полу, с трудом заставляет себя проглотить внезапно горчащий холодный напиток и ощущает, как внезапно обжигает все внутри и будто бы пробивает легкие. Он краснеет — неумолимо, непредвиденно. Совершенно ничего не может поделать с этим и только опускает голову, разглядывая неинтересную банку пива с поражающим вниманием. Слова девушки отдаются звоном, звучат вызывающе, ее голос — дерзкий, словно бросающий вызов. Он до чертиков хочет сейчас посмотреть на Арсения, чтобы запечатлеть его реакцию, но попросту не решается. Что она имеет в виду, к чему вообще этот вопрос и почему она вдруг должна быть осведомлена? Антон нервно перебивает мысли в голове, пока желудок скручивается узлом и тяжелеет так подозрительно в груди. Он точно не справляется. — Вик, — глухо звучит голос Арсения на выдохе, Антон удивленно теперь смотрит на его профиль — спокойный и серьезный — и думает о том, что предполагал другие совсем эмоции на его лице и в тоне. Арсений выдерживает секундную паузу и говорит чуть устало: — Шутки шутками, конечно, но болтать об этом снова уже надоело. В любом случае, здесь ты теряешь время зря. Девушка смеется, и Антон понимает внезапно, что смех ее абсолютно искренний, наполненный игривым весельем, она улыбается, касаясь в мимолетном жесте плеча Арсения (Антон малодушно так хочет откусить ей руку голыми зубами), и отставляет пустую банку пива. — Слухай, Арс, да ты такой зануда ведь, оказывается, — роняет она с восхищением, без упрека и обиды. Протягивает Арсению новую банку, чтобы тот помог ей, а затем, забирая из его рук уже открытое пиво, проводит мизинцем по запястью Арсения как будто бы случайно и все еще улыбается. — Тогда хорошего вечера, мальчики, еще увидимся. Звон ее невероятно высоких и шикарных каблуков у Антона в голове отдается ударами молота в зале суда, где он подсудимый, приговоренный к казни, и он, разрываясь между паникой и гневом, хочет ухватиться за Арсения обеими руками, словно цепной пес, хочет зарычать вдогонку и бросить так по-детски грубое: «лучше бы нет», но вместо этого только на пару с братом смотрит ей вслед со странной смесью эмоций. Что-то было в ней такое, что-то неуловимое, что притягивало совершенно невольно взгляд. Арсений был почти таким же, думает Антон, но, скорее, лучшей версией. Он сбрасывает оцепенение и, все еще не отпустив до конца зачатки страха, чуть более требовательно, чем собирался, спрашивает: — Кто это был? Арсений как будто бы на глазах расслабляется, стоит девушке уйти, чуть сильнее откидывается на край сцены и размещает по бокам от себя локти — накидку приходится перекинуть через левое плечо, чтобы не мешалась. Антон смотрит на Арсения, завораживающе плавного, знакомо-незнакомого в новых декорациях и с этими непривычными эмоциями. Арсений некоторое время молчит, словно не заслышав вопроса совершенно. Запрокидывая голову к потолку так, что взгляд волей-неволей цепляется за его перекатывающийся кадык, он опускает веки. — Хищная птица, — негромко и с усмешкой говорит в высокий потолок. — Хотела тебя украсть у меня. — Меня? — недоуменно переспрашивает Антон, на что Арсений чуть склоняет голову в его сторону, касаясь подбородком своего плеча, и приоткрывает один глаз. Взгляд его абсолютно лисий, насмешливый, и Антон в очередной раз без шансов проваливается. — Ты ей понравился. Антон протестующе вскидывается, но до последнего надеется, что не будет выглядеть задетым за живое. — Мне больше показалось, что украсть она хотела тебя, все эти ее жесты и кривляния, и… — Это ее обычная манера общения, — обрывает Арсений весьма спокойно, но непоколебимо. — Ничего такого, просто нужно привыкнуть. — Что она имела в виду, когда сказала про ревность? — наконец, решается задать нужный вопрос Антон. Он резко выдыхает, смотрит по сторонам, убеждаясь, что поблизости пока никого нет и музыка играет достаточно громко. — Она же не… — Не про нас, — отмахивается Арсений. — Просто думает, что она нравится мне, и любит на эту тему шутить. — Ты спал с ней? — вдруг срывается с языка прежде, чем Антон успевает обдумать и отфильтровать. Антон совсем не хочет спрашивать, Антон убеждает себя, что это не его дела и ему должно быть в любом случае плевать, но только, когда он видит заминку Арсения, как тот меняется в лице и как он нехотя ведет плечом, словно пытаясь уклониться от ответа, Антон понимает, что, конечно же, нет — не плевать. Каждый раз не плевать, сколько бы их у Арсения ни было, сколько бы он не доказывал сам себе, что это нормально. Только кого он из себя строит вообще? Обманутую женушку? Того, кому следовало хранить верность? Как же тупо все это звучит. Антон отходит всего на полшага, совершенно неосознанно отстраняется от брата, закрываясь, чтобы не дать волю эмоциям. Раздражение бьет в голову лучше любого алкоголя, отдается болью в висках и жжением, свербящим и назойливым, в груди, что хочется руку засунуть между ребер и наконец достать то, что уже столько проблем ему принесло за всю его такую недолгую жизнь. Вытащить, выбросить, раздавить, стереть в порошок. — Ну, — говорит Арсений весьма размыто и будто бы не собирается продолжать Антон дергает завязки на толстовке, потому что вцепиться больше и не во что, но все-таки необходимо, и тихо-тихо скрипит зубами. — Да понял я, — бросает равнодушно. — Что ты понял? — вскидывается Арсений, спрашивая на повышенных тонах, язвительно и будто бы тоже с гневом. Антон зеркалит эмоции брата и закипает лишь сильнее, но до последнего надеется сохранить рассудок. — Все, в принципе. Лучше пойду пройдусь. — Антон, — прилетает в затылок жесткое и повелительное, эти нотки в голосе Арсения заставляют всякий раз промерзать изнутри и надламываться, но Антон отчаянно хочет уйти, уйти просто прочь, чтобы не видеть всех этих людей, думая, с кем еще из них Арсений спал и с кем, возможно, планирует в будущем. Антон делает шаг от сцены, но оказывается перехвачен под локоть крепкой хваткой, что не сдвинуться с места. Антон ловит на себе любопытные взгляды компании девушек, сидящих в стороне, но, к счастью, благодаря музыке они точно не могут слышать их разговора, поэтому Антон пытается вырваться, но уже как-то вяло, обессиленно, будто вся энергия была вложена в тот единственный рывок. Он выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как жжется кожа там, где ее касается Арсений, застывает на месте. — Черт возьми, куда ты все время сбегаешь? Хватит вести себя так. — Как? — желчно выплевывает Антон, все-таки выдергиваясь из чужой руки, с разворота врезается горящим взглядом в такой же злой, но до скулежа любимый. — Как ребенок, — шипит Арсений едва-едва разборчиво, угрожающе. И Антон понимает, что он прав. Знает, что все то, что бурлит в нем сейчас — это накопленные эмоции, что требуют выхода, а ситуация с этой девушкой лишь послужила поводом — паскудным, правда, потому что Антон не считает, что в праве демонстрировать свою безалаберную, никому ненужную ревность с таким остервенением, словно они — пара и клялись друг другу в верности. Они ни в чем не клялись вообще. Даже не обещали. Никакой верности. Никаких обязательств. Между ними нет таких отношений. И Антон попросту забывается, потому что ему давно не напоминали, где его место. Где-то позади. Где-то в ногах. Возможно, как запасной вариант на крайний случай, об который даже противно марать руки в хорошие дни. Антон опускает взгляд на свою обувь в полном бедламе чувств, все еще злой и смущенный, все еще без памяти влюбленный, и он не знает, следует ли извиниться или сделать вид, что ничего не было. — Хэй, Шастун, — прилетает откуда-то со сцены, и это вмешательство кажется спасительным для них. — Что? — Арсений и Антон одновременно оборачиваются, запрокидывая головы резко и раздраженно, чтобы рассмотреть возвышающегося над всеми человека. — Ая, вас ж теперь таких двое! — с хрюканьем смеется крупного телосложения парень и спрыгивает со сцены к ним вниз под характерный грохот. — Ты Антон, ага? — А? Ага, — растерянно кивает Антон и быстро моргает, успокаивая прилив эмоций. — Я Макар, — деловито сообщает новый знакомый и тянет руку для истинно крепкого пожатия. — То есть, Илья, — тут же перебивает он сам себя, чуть хмурясь. — Но вообще, Макар, даже некоторые преподы меня так зовут, так что мне привычно. Антон кивает еще, плохо вникая в суть слов. — Понял. Рад знакомству. — Ага, взаимно. Слушай, Арс, я там выпить кой-чего нормального притащил. Знаю, не лучшее место, но раз уж я проявил свое мастерство беспалевного пронесения алкоголя, чёй бы нет. Через час во всем универе кроме нас и охранника никого не останется. С охранником уже договорились. — Боже, Макар, — пресекает его Арсений вдруг уставшим и черствым голосом, он массирует переносицу и говорит: — почему ты решил, что меня нужно уговаривать пить? Принес и клево. Идем. — А ты, малой? — окликает его Илья. — Будешь? Тебе же есть восемнадцать? — спрашивает он внезапно строго и щурится, как делает их отец, когда что-то эдакое выспрашивает, и Антон моментально узнает в Макаре постановочного короля из недавней пьесы, хитрого и неуклюжего, того самого, которого убили едва не в самом начале. — Да есть, есть, — отмахивается от него Арсений, не дав Антону ответить за себя самостоятельно — в который уже раз за сегодня — Ты ж наш блюститель закона, — смеется он следом и ловким движением запрыгивает на сцену, направляется в сторону кулис, сдергивая с себя по пути надоевшую, по всей видимости, накидку, отбрасывает в сторону изящным движением, и Антон, наблюдая за тем, как черная легкая ткань мятыми волнами опускается на крашенный пол, чувствует себя примерно так же. Скомканным, ненужным, надоевшим. Готовым оказаться в ногах Арсения по одному взмаху его руки. Илья забирается на сцену менее грациозно, но все же с первого раза, смотрит на Антона, и тот, спохватившись, обретает дар речи. — Я пока не хочу, спасибо. Может, позже. — Если позже еще останется, — хохотнув, Илья чешет светлую бородку, но не спорит. Еще через секунду Антон остается снова абсолютно один в этом хаосе незнакомых людей. Он не уверен, что это хорошая идея, но хочет курить, поэтому выходит из актового зала, наугад пытаясь выбраться на улицу. Ему везет впервые за день, и он находит выход на задний двор, усеянный клумбами и лужайками, идет некоторое время и заворачивает за угол, уже нашаривая пачку сигарет в кармане, но тут же роняет ее в кусты, когда сталкивается едва не лицом к лицу с курящей девушкой, зажимающей локтем свою черную внушительную папку с какими-то листами. Антон неловко отшатывается, выпучив глаза, девушка давится на затяжке, но лишь на мгновение, после чего говорит рассеянно: — Вау, привет. — А… — соображает Антон. — Ага. Ее он видел, когда только пришел с Арсением в зал и застопорился с какими-то ребятами в проходе. Низкого роста брюнетка в большом свитере, широкие джинсы и затянутые в пучок волосы. Антон не припомнит, чтобы она играла в спектакле, но вспоминает об утерянных сигаретах и тут же запускает руку в густой кустарник. — Антон, да? — А? Ага, — улыбается натянуто, выуживая помятую пачку. — Брат Арсения, — добавляет бестолково сам не зная, зачем. Не то чтобы компания его напрягает, даже, возможно, к лучшему, что у него есть повод отвлечься, просто он совершенно не ожидал в первом попавшемся переулке кого--нибудь встретить, тем более, однокурсницу Арсения, с которой у них, как он мог заметить, весьма премилые отношения. — Помню. Я Жасмин. Антон щелкает полумертвой зажигалкой несколько раз, прежде чем прикурить. Медленно пропускает никотин через легкие и с усмешкой уточняет: — Э, типа, как из Аладина? Прозвище? Та, кутаясь в свитер, очень театрально, что не удивительно, закатывает глаза. — Если это такая шутка, то не очень остроумно, я даже приблизительно не вспомню, сколько раз мне говорили про Аладина за мою жизнь. — Реально имя? — Антон смотрит чуть отупело на все время выскальзывающую у нее из-под рук папку. — Весьма узколобо полагать, что имена из известных фильмов или мультиков существуют только в рамках этой истории. — Ну, — Антон тянет совсем кривую улыбку на губы и приваливается к холодной стене лопатками. — Весь интеллект брату достался. Жасмин издает тихий смешок. — Тогда у вас в семье вообще все скудно. Потому что брат твой тоже дурачок тот еще, — поясняет она, поймав вопросительный жест. И Антон не знает, хочет ли он за эти слова бросить в нее недокуренным бычком, чтобы убедить быть осторожнее со словами, или же поддержать радушно и рассказать о том, какой Арсений идиот на самом деле. Он мечется меж двух огней, и по его растерянному лицу не ясно, что он хочет сказать и хочет ли вообще, но Жасмин, затянувшись в последний раз, осторожно тушит окурок о фундамент и, преодолев расстояние в несколько шагов, бросает в урну, перехватывает поудобнее папку, а затем поднимает на Антона взгляд, так не дождавшись никаких комментариев. — Арсений у нас, м-м-м, местная звезда, ну, может, ты не знаешь, — она зябко ведет плечом, но улыбается и даже не думает уходить, хотя и не прикуривает. — Всегда и везде самый первый, самый резвый, любит покрасоваться, любит, когда его хвалят и замечают. Но, как правило, за всеми этими ужимками скрывается неуверенность и полное непонимание, что делать со своей жизнью. Он будто хочет на всякий случай успеть все на свете, но сам даже не знает, для чего и зачем. Пытается что-то кому-то доказать, будто его об этом просили, и однажды из-за всего этого он здорово так споткнется. Антон полностью теряется перед ее обезоруживающими аргументами, перед весьма жесткими высказываниями, но все еще не знает, как реагировать, просто обмирает и даже не сразу соображает выбросить дотлевшую сигарету. Жасмин говорит: — Это я не из злости или зависти, если что, мы, вообще-то, друзья с твоим братом, а я просто говорю, что вижу, и не думай, что я только за спиной у него горазда так высказаться, он все это от меня уже слышал. Ты будешь возвращаться? — А? — отзывается слабо Антон. — Покуришь еще или пойдем? — А, — повторяет уже осмысленно. — Да, идем. И пока они заходят в холл, Антон постыдно проворачивает в голове липкую, жалкую мысль, которой совсем не место сейчас, которая вообще его не касается, он идет с Жасмин к актовому залу и думает: с ней он ведь тоже спал, да? И он знает, что не должен даже спрашивать у брата, не должен совать свой нос. И ему мерзко. Когда они спускаются между рядов, Антон вылавливает Арсения взглядом почти ненамеренно. Просто так выходит всякий раз, и это абсолютно привычно. Тот сам привлекает внимание, его невозможно не замечать. Арсений на сцене показывает какие-то танцевальные движения Илье, а тот, вызывая беззлобный смех у других ребят своей неповоротливостью, пытается повторить хотя бы малую часть из того, что увидел. В одной руке у Арсения высокий картонный стаканчик, которым тот размахивает достаточно лихо, чтобы можно было догадаться, что тот пуст, он покачивается в такт музыке, что льется тошнотворно-попсовым потоком из колонок, но, глядя на Арсения, такого манящего и расслабленного, Антон готов закрыть уши на любейшее дерьмо, что нравится ему, только бы он продолжал, а Антон мог смотреть на него, смотреть и любоваться бесконечно им со всей неземной любовью, что была взвалена на плечи непомерными раскаленными глыбами, со всем невысказанным и бездарным, смотреть на него тоскующим-воющим волком, что готов вгрызаться себе же в руки до костей, только бы не тянуться ближе и не обжигаться в очередной раз. Компания на сцене веселится. У Ильи ожидаемо получается не слишком хорошо танцевать. Арсений справляется куда лучше, и тем самым притягивает взгляды. Он плавно двигает тазом, чуть приседая, и этот жест настолько соблазнительный, что реагирует на него не только Антон, но и несколько уже достаточно смелых от алкоголя девчонок — одобрительно свистят и визжат, будто пришли на представление и ждут продолжения шоу. Арсений никого вообще будто не слышит и не замечает больше, настоящий искуситель, порочный демон, что знает о своей неповторимости и так беззастенчиво этим знанием пользуется. — Можешь присесть с нами, — предлагает Жасмин, будто не замечая или тактично делая вид, что не замечает, как Антон пялится, откровенно достаточно пялится на Арсения и совершенно ничего не может с собой сделать. Голос Жасмин немного отрезвляет, он встряхивает головой, как если бы хотел сбросить с себя накинутую сверху умелым движением сеть, и машинально падает рядом с Жасмин на притащенный диванчик, что оставили рядом с широким столом. Жасмин, кажется, выглядит единственной незаинтересованной в Арсении девушкой, игнорируя всеобщие волнения, за что Антон мысленно добавляет ей очков к карме и одновременно нещадно завидует ее невозмутимой выдержке: та вообще не смотрит в ту сторону, спокойно откладывает свою папку за спину, наливает в свой стакан что-то, смутно напоминающее по запаху колу с коньяком, и берет в руки колоду карт. Антон не знает, как можно оставаться таким спокойным, пока рядом Арсений, и пока рядом именно такой Арсений. Антон сглатывает тугой ком, что встревает поперек горла, прослеживает за рукой Арсения, что ведет от груди до талии, ласкает и поглаживает именно с той блядской самовлюбленностью, что так удивительно всегда Арсению была к лицу. По залу прокатывается ряд свистящих вздохов, когда Арсений поддевает легко верхнюю пуговицу своего костюмерного пиджака и под одобрительные возгласы принимается расстегивать нарочито медленно, одну за одной, выверенными движениями, настолько грациозными, что ни один бы человек сейчас не смог бы упрекнуть Арсения в распитии алкоголя. Арсений — дьявол, так нескромно притворяющийся человеком и одурачивший всех безобидной улыбкой, но способный одним лишь взглядом, одним движением свести любого с ума. Концентрация всех грехов и неутомимых искушений, тот, из-за кого и было придумано слово «похоть». Арсений — всегда и везде — чертова ходячая провокация. Шепчущий на ухо лукавые молитвы и заупокойные напевы, не обещая ничего взамен жалкой души, но, как бы ни было жутко, Антон смотрит на него совершенно потерянно и почти готов отдать ему все это — пойти следом, спуститься за ним в глубины ада. Арсений откидывает чуть мешающие волосы с лица каким-то невероятным, незаконным жестом и расправляется с последней пуговицей верхней одежды, скидывает с себя ее чуть в сторону и даже не останавливается в танце. И Антон совершенно точно готов умереть прямо здесь за один его только взгляд в свою сторону. И совсем не пожалел бы об этом, совсем не попросил бы второго шанса и еще времени. Ведь Антон смотрит на Арсения, он смотрит на него, и воротник белоснежной рубашки брата лишь слегка задирается, прибавляя образу озорливой неряшливости, а особым контрастом оттеняются черные подтяжки, плотно прилегающие к телу. Антон смотрит на них, припекается взглядом и, господи, он ведь знает, как они Арсению идут, он, конечно же, об этом помнит, и лучше бы он ослеп нахрен, чем продолжал истязать себя таким изощренным, диким образом. Антон, черт побери, даже не слишком удивляется, когда чувствует, как тяжелеет внизу живота, как все скручивается и горит от банального, но такого постыдного возбуждения. Нижняя часть его тела, к счастью, теперь скрыта столом, для надежности он также натягивает как можно ниже свою толстовку. А Арсений танцует — словно дразнится. Арсений танцует, и это лучшее, что видел мир. Арсений танцует так, что сложно дышать, сложно думать, попробуй что-нибудь сказать — язык заплетется и не свяжет двух банальных слов. От его незамысловатых, но техничных движений электризуется воздух, и Арсений не обращает на это внимание, прикрывает глаза, полностью погрузившись в процесс, и останавливается только тогда, когда затихает песня, сменяясь другой. Арсений не дышит утяжеленно, не смотрит взволнованно или — во что бы Антон точно не поверил — смущенно. Он подхватывает смех Ильи, такой безалаберно беззаботный, но звучащий лучше музыки, Арсений смеется, довольный выходкой, и, окинув друзей быстрым взглядом, говорит что-то о выпивке, а с другого конца зала доносятся смешливые комментарии девушек о том, что такие грязные танцы следует либо запретить вовсе, либо танцевать без одежды, чтобы не было так обидно. Арсений улыбается достаточно, чтобы покорить еще несколько сердец, а затем принимает из рук какой-то девчушки наполненный стакан. Он улыбается ей, болтает с Ильей и другими ребятами, что устроились прямо на сцене, отпивает крупными глотками, и Антон, никогда не жалующийся на зрение, прослеживает темнеющим взглядом, как мелкая капля стекает у того по подбородку и прячется за воротником. Арсений морщится, должно быть, от крепости алкоголя, отдает недопитый стакан в руки все той же девушки — Антон прямо видит, какими влюбленными глазами та заглядывает ему в лицо, надеясь на кроху, хотя бы жалкую крупицу его неоценимого внимания. Антон слишком легко узнает это выражение, эти попытки. Антон слишком явно видит в ней себя, и поэтому она — омерзительна. — Ты так за братом пристально следишь, — вкрадчиво вмешивается в его размышления Жасмин, любопытно придвигаясь. Антон от неожиданности подпрыгивает на месте и совсем не мужественно ойкает. — Тише ты, дерганный такой, — смеется она. — Боишься, что ли, что Арс напьется? — А? Я… — он разминает неловким движением шею и отводит взгляд. — За это можешь не волноваться, он обычно знает меру, по крайней мере, даже если перебирает, особо не чудит. Жасмин опирается локтями на край стола, продолжает тасовать карты машинальными движениями и тут же переключается на разговор с каким-то пареньком, сидящим за этим же столом. — Малой! — на плечо опускается тяжелая рука, почти вбивающая его в диван, он горбится под устрашающим напором и в очередной раз дергается. — Не надумал еще выпить со старшими? — Почему, всякий раз как ты сам выпьешь, в тебе просыпается придурковатый родитель? Если до этого Антон опустил голову чуть ниже к столу, склонился, будто в глубокой задумчивости или усталости, то теперь, несмотря на внушительный вес мясистой ладони, что покоится у него на плече, он вскидывается на инстинктах, упираясь взглядом прямиком в развязную усмешку Арсения — тот занимает освободившееся кресло первого ряда и откидывается на спинку с леденящей душу грацией. — Потому что я старший брат, в конце концов! — гремит над ухом Илья и в следующую секунду приваливается к боку рядом, заставляя потесниться на диванчике и сесть ближе к Жасмин. — Хороший, ответственный старший брат. Да, Злата? — Стоит сказать, что ты себя бесстыже перехваливаешь, — сухо бросает девчушка, проскальзывая мимо людей под руку к Арсению, пока тот абсолютно не замечает ее существование. Антон смотрит на нее, ту самую девушку, что крутилась возле брата на сцене, на них с Арсением вместе, переваривает в голове это знакомое, достаточно редкое имя, и тут же понимает, что перед ним сидит не просто одна из подружек Арсения, а именно та, с которой Антону однажды довелось говорить по телефону, дабы прикрыть брата. Как и сказал тогда Арсений, она была достаточно симпатичной, миловидной, хотя и казалась младше своих лет, и Антон бы так и подвис, прожигая глазами дыру в наивной (как он сам) влюбленной (как он сам) девчонке, если бы та не перехватила его жгучий взгляд и не подняла уголки губ в дружелюбной улыбке. — Ты ведь Антон? — спрашивает она. Антон про себя поражается, когда успел стать в этой компании если не знаменитостью, то хотя бы призабавным экспонатом, с которым всякому хочется поболтать. — Мой младший братишка, — тянет чуть глумливо Арсений, посмеивается, словно с хорошей шутки, откидывая голову на спинку кресла так, что остается виден лишь его острый подбородок. — Ой-я, так мы, получается, косвенно знакомы! — Злата выглядит отчего-то жутко обрадованной, развеселой такой и расслабленной, и Антон с накапливающейся в сердце агрессией хочет стереть ее улыбку об асфальт. — Я — Злата, как-то звонила Арсению, и ты мне ответил, может, помнишь? — Помню, — кивает безразлично Антон и даже не пытается изобразить положительную реакцию. Просто отворачивается, выхватывая из интерьера первые попавшиеся картины, только бы занять взгляд. — Так что, может, выпьешь, еще осталось, — наседает с другого края Илья, и Антон про себя сокрушается по поводу того, что в их семье все такие шумные и назойливые. Антон соглашается только ради того, чтобы от него отстали. Жасмин раздает партию в бридж и достаточно терпеливо пытается объяснять правила Антону, что решает быть зрителем. Арсений играет, и играет достаточно хорошо, как можно судить по количеству очков, которые набирают другие участники, пока он остается практически чист. Злата, словно верная спутница жизни, трогательная и романтичная, отчаянно болеет за Арсения, в редких моментах особой радости прихватывая того за локоть и тянется ближе, словно все собирается поцеловать в щеку, но не решается, а Арсений шутит со всеми одновременно, болтает о какой-то ерунде и не то чтобы как-то Злату выделяет из всех, такую милую и открытую для него. Антон помнит, что Арсений о ней говорил и помнит, что причина, по которой он не хочет с ней связываться, буквально сидит над ухом самого Антона и раздает ребятам бесполезные советы по поводу игры. Антон кратко благодарит Илью, когда тот приносит ему выпить, но в остальном старается абстрагироваться от его присутствия, раздраженный сразу по нескольким причинам, но остается сидеть в этой разношерстной компании и даже пытается временами вникать в некоторые разговоры. Разговоры здесь ему нравятся не слишком. — Ну, я думаю, самая гейская музыка — это рэп, — заявляет один из парней достаточно убедительно, кажется, все называли его Захаром, хотя он упоминал до этого, что зовут его — Антон. И сам Антон не особо стремится в этом разбираться, он пропускает начало их спора, но не сдерживает смешка, заслышав эти слова и понимая, что наступает то самое время бессмысленных пьяных разговоров. — С чего? — недоверчиво уточняет еще один, которого Антон не то, что не знает, даже не может припомнить, чтобы тот играл в постановке. — Ну смотри, — Антон-Захар даже откладывает ненадолго свои карты, пользуясь случаем, что его ход не скоро, очень осмысленно разводит руками. — Они постоянно друг друга ебут и сосут, либо предлагают пососать у них. Причем, предлагают очень часто даже не девушкам, а другим парням. И некоторые рэп-батлы больше похожи на ссору разругавшихся возлюбленных. — Скажу больше, — вставляет авторитетно Жасмин, подкидывая несколько семерок к большому неудовлетворению того самого Антона-Захара. — Что не только рэперы напоминают разругавшихся возлюбленных. Вы, парни, бестолочи, себя не всегда со стороны видите. А потом удивляетесь, если девочки про вас шушукаются и считают парочкой. — Еще трезвая практически, а уже любимую тему завела, — вздыхает синеволосая девушка (кажется, ее звали Вик), появившись словно из ниоткуда со всей эффектностью почетной звезды. Расталкивает друзей, чтобы уместиться в кресле и вытянуть с наслаждением ноги под столом, затем берет лист и просматривает счет. — Неплохо-неплохо, Арс, ты уже не такой лузер в картах, как тогда, когда мы играли на раздевание первокурсниками. — Да это он специально проигрывал, чтоб покрасоваться, — Антон-Захар прячет хохоток в кулак и почему-то косится на Жасмин, будто ожидает реакции, которой совсем не следует. — Или же, — Вик накручивает крашенную прядь на изящный длинный ноготь, — следует признать, что не во всем-то ты идеален. Антон отвлекается на сообщения от Димы, что присылает не самые интересные новости о бывших одноклассниках, запивает собственную тоску алкоголем и пропускает часть перепалки Арсения и Вик, хотя, уверен, они, оба неудержимо очаровательные, острые на язык, тычут шпильками друг друга мастерски, но почти любовно, просто забавляясь. Антон поднимает взгляд на компанию, когда Вик, раскинувшись в самой королевской манере, показывает соседней девушке свое кольцо, сверкающее камнями, и рассказывает об обворожительном молодом человеке, что ей его подарил. — Только, надеюсь, на этих выходных он, наконец, возьмет меня. — Куда? — любопытно интересуется ее подруга. — Не куда, а как, — та снисходительно щелкает ее по носу и смеется так заливисто, что впору выключать музыку, чтобы не перебивать. — Можно грубо. Потому что пока у нас до этого не дошло, видите ли, он не хочет торопиться. — Фу, Ви, — с укоризной вклинивается Илья. — Здесь же дети, — он попеременно указывает сперва на Антона, затем на свою сестру, что уже почти готова залезть к Арсению на колени, только бы тот обратил на нее внимание. — Ой-ёй, Макар, — Вик, будучи не сильно впечатленной, отмахивается. — Дети они, конечно. Сейчас молодежь настолько прогрессивная и скороспелая, что ты бы поразился и даже устыдился, вникни хоть ненадолго. Злата неуютно ерзает на своем месте и поправляет аккуратное платьице, абсолютно скромное и подходящее под образ одуванчиковой девочки. Она говорит: — Меня каждый раз дико смущает, когда вы говорите обо мне так, будто у нас разница в возрасте лет десять. Чувствую себя, как с детского сада сбежала. Вик и Илья одновременно хохочут, пока игра в бридж продолжается и достигает пика — еще несколько партий и есть шанс определить проигравшего. — А у тебя нет такого же чувства, Антош? — внезапное ласковое обращение выбивает из него воздух, благо, он хоть не успел глотнуть горького самодельного коктейля, иначе бы все оказалось на столе. Антон смотрит на Злату с подозрением, но, благоразумно подавив все негативные эмоции, отвечает достаточно сухо: — Мне все равно. — На что играете хоть? — встревает снова Вик. — Только не говорите, что ради интереса, вот это все дерьмо собачье. Жасмин избавляется от последней карты и говорит: — На желание. — Да блядь! Не-е-ет! — в сердцах восклицает Антон-Захар и роняет свои карты на стол. Жасмин самодовольно улыбается. — Что ж, будем считать, — говорит она и берется записывать очки каждого из оставшихся игроков. — Да можно не считать, — возвражает Захар-Антон, нехотя переворачивая свои карты показывая пиковую даму. — Меня уже не спасти. И оказывается очень даже прав. Ребята всем залом придумывают ему желание, Антон слушает вполуха, но иногда до него доносятся в самом деле странные и даже страшные задания, он мысленно зарекается не садиться играть с этими извергами и выпивает еще откуда-то взявшегося в его стакане алкоголя — кажется, первый стакан он уже допил, а тот оказывается снова полон. В итоге, Антона-Захара все-таки, как хорошего человека и перспективного актера, жалеют. Его всего лишь заставляют есть банан с майонезом при условии, что он должен практически не прерываясь при этом пересказать наизусть свой монолог из прошлой постановки. Он забирается на сцену и развлекает публику достаточно мужественными потугами, пока рвотные позывы не берут верх и он не опорожняет желудок прямо себе под ноги. Толпа почему-то восторженно ликует и смеется, сам Антон-Захар смеется тоже, хотя и пытается дотянуться до бутылки с водой. Наблюдая за этим бедствием со своего места, Антон чувствует себя отчего-то уставшим и выжатым, откидывается на спинку дивана, чуть-чуть лишь задевая записи Жасмин, но та, когда замечает, что ее вещи мешаются, перекладывает их себе на колени. Она осушает свой стакан залпом под восхищенный свист Вик, хватает из пачки немного чипсов и приваливается назад следом за Антоном, лишь мимолетно опираясь на его плечо. Антон ежится не то от холода, не то от неприязни к чужим прикосновениям, но молчит. — Ты порядок? — спрашивает Жасмин. — А почему должен быть нет? — Ты здесь самый молоденький, это нормально, что за тебя будут беспокоиться. Если с тобой что-нибудь случится, Арс нам всем, наверное, бошки оторвет. Антон хмыкает, пытаясь за этим звуком скрыть булькающий злобный рык, что рвется наружу сам собой. Антон невольно смотрит на Арсения, что толпится теперь вместе с Ильей, Златой и многими другими у сцены, чтобы отчетливо видеть, как Антон-Захар выполняет свое задание. Арсений не выглядит в нем хотя бы мало-мальски заинтересованным. — Не думаю, что Арсу есть дело, — пожимает плечом Антон и надеется до последнего, что голос не звучит ломко. Жасмин чуть хмурится, будто ответ ее в самом деле расстраивает. Она улыбается понимающе и говорит мягко: — Послушай, у меня три младших брата и для того, чтобы беспокоиться и заботиться о них, мне совершенно не нужно об этом заявлять вслух. Когда ты старший, это часто… бывает неловко. Особенно, думаю, между братьями. А Арсений не похож на человека, который будет открыто объявлять о своих настоящих чувствах, потому что он не просто хороший актер на сцене, но еще он и талантливый актер в жизни. — О, он — та еще блядинская актриса, да, — вставляет со знанием дела Вик, не поднимая на них взгляд. Жасмин, не обращая на нее внимания, говорит: — И он в любом случае несет за тебя ответственность. Он ведь сам тебя позвал? А ты ведь пришел специально посмотреть его спектакль? Из этого хотя бы можно сделать вывод, что вы хорошие братья, как бы ни воротили носы и что бы друг про друга ни говорили. И следом за этим она — улыбается еще ярче. Открыто и искренне, убирает со лба короткие прядки, выбившиеся с пучка, собирает со стола карты для новой раздачи. Такая хорошая, умная. Говорящая настолько правильные вещи, что дар речи пропадает. Антону кажется, что он почти мог бы ею очароваться, а, возможно, при иных обстоятельствах даже подружиться. Жасмин тем временем спрашивает, оживившись: — Кстати, как тебе сам спектакль, ты ни разу ничего не сказал по этому поводу. — Ну, — Антон неопределенно склоняет голову и подбирает какие-нибудь более пристойные слова, помимо всех тех восхищенных эпитетов, адресованных исключительно Арсению, что вихрем крутятся в мозгу. — Мне понравилось, как вы играли. Хотя не помню тебя, у тебя не было роли? — Я играла служанку, — без какой-либо обиды или огорчения поясняет Жасмин, не отвлекаясь от своего дела. — Не очень важная роль, но мне нравится ее персонаж. — Вообще, сюжет не очень, — находится с очередным комментарием Антон. — Кто эту муть написал вообще? Сидящая недалеко Вик вдруг взрывается смехом, заглушая себя рукавом, жмуриться от веселья, но быстро возвращается к своему телефону, так не сказав ни слова. А Жасмин совершенно невозмутимо отвечает: — Я. И Антон стекленеет. Он все еще достаточно трезв, чтобы понимать, что несет чушь, и поэтому тут же краснеет, неловко бегая взглядом по столу. — Ой, прости, я не это имел… Жасмин принимается его убеждать, и в голосе ее в самом деле нет никаких резких ноток, только покой и сосредоточенность на картах: — Да ладно, чего ты, боже, я что, сахарная, от критики растаю. — Все равно извини, пожалуйста! — сокрушительно раскаивается Антон, сбивчиво тараторит чуть плетущимся языком: — Да я же идиот, я вообще ничего в этом вашем театре не понимаю, вообще нихрена, поэтому ляпнул первое, что пришло в голову. Жасмин впервые за вечер, на памяти Антона, смеется достаточно громко и живо, смотрит на Антона, словно на нашкодившего домашнего питомца, и говорит: — А ты милее, чем твой брат. Антон подозревает, что именно таким тоном она привыкла говорить со своими братьями. — Жасмин! Эй! — кричит вдруг Арсений, будто заслышав, что его вспоминают. — Хватит там уже флиртовать с моим братом. Жасмин ожидаемо закатывает глаза, обрывая мгновенно свое веселье, фыркает, словно гордая непокорная лошадь и встряхивает неряшливым пучком на голове, когда привстает со своего места, чтобы выловить из толпы Арсения и сказать ему прямо в наглые глаза: — Я не флиртую, идиот, мы просто мирно разговариваем. А если для тебя общение — это всегда флирт, то мне тебя очень жаль. — Брось, Арс его так от всех охраняет, — встревает Вик лукаво. — Нет смысла спорить, переупрямит. Очень уж бережет. Антон старается не задумываться над их словами, но он тоже усиленно вглядывается в Арсения, все пытаясь понять: чего, зачем? Зачем он лезет, напоминает о себе, будто всякий раз, стоит ненадолго отвлечься, он снова врывается, заявляет во всеуслышание свои неоспоримые права на Антона, а затем, когда до всех доходит, оставляет Антона одного и просто идет веселиться с другими. Для чего он продолжает удерживать Антона рядом, не позволяя даже пообщаться нормально с кем-то, если сам он в Антоне слово бы и не заинтересован. Антон пытается пересечься с Арсением взглядами, но тот ускользает от него прозорливым солнечным лучом, мягким, но холодным, Арсений уже совсем забывает об Антоне, возвращаясь к прежнему настроению, и Антон даже не может рассмотреть его, как следует за спиной Ильи. Антон, конечно, мог бы подойти к ним ближе, никто не запрещает, он мог бы болтаться там со всеми и любым способом попробовать посоперничать со Златой, как с очередной Евой, за внимание и благосклонность брата. Но Антон не решается, боится и, в целом, устал навязываться. Он бы хотел покоя. Возможно, еще домой или хотя бы — покурить. — Я же говорю, что твой брат дурашка, — пожимает плечами Жасмин почти ласково. Антону кажется, что Жасмин очень отчетливо прочувствовала его настроение и теперь хочет отвлечь и развеселить. — Но ты не обращай внимание на него, пусть позорится сам. Антон ведет головой, вроде бы изображая согласие, и все равно крутит во все стороны слова Арсения, пытаясь вложить в них больше смысла, чем было, пытаясь найти что-то еще, переосмыслить. Арсений за этот вечер столько раз делал акцент на том, что Антон его брат и именно брат, будто переживает, что кто-то из присутствующих может не поверить или боится, упаси небеса, сам забыть об этом, поэтому и трещит во все стороны. Пока он предается не то самобичеванию, не то самоутешению, представление на сцене заканчивается и Антон-Захар даже доблестно убирает за собой блевоту, едва стоя на ногах ровно. Ребята возвращаются обратно за стол, притащив откуда-то взятую пиццу — либо кто-то заказал, либо кто-то сходил купил, Антон не вдается, но от запаха плавленного сыра сводит живот судорогой и подступает тошнота. За весь вечер он не съел ни кусочка и очень сомневается, что сейчас сможет заставить себя, поскольку ему больше хочется на свежий воздух, на улицу, в тишину, туда, где можно затянуться, чтобы унять нервную дрожь. — Антош? — зовет его мелодичный до оскомы голос. Антон поднимает взгляд и видит адресованную ему улыбку Златы — та заботливо подкладывает Арсению побольше салфеток и как будто бы невзначай подсаживается еще ближе к нему. Антона ведет еще сильнее от этой идеальной картины. — Ты в порядке? Почему не ешь? Может, воды? Хочется скривиться. Скривится без зазрения совести и, не тая ни единой едкой, гадкой эмоции, плюнуть девчонке в лицо, такой сахарной и воздушной, такой потрясающе внимательной, что слов нет, только посмотрите, как она идеально смотрится рядом с его идеальным братом. Антон срывается на хриплый смешок, который остается никем за столом непонятым, а потом достаточно ровно отмахивается: — Нормально все, спасибо. И ему правда, правда даже забавно. Так знакомо, что будто бы бьет под дых ностальгия. Годы идут, летят стремительно, превращая их с Арсением детские воспоминания в бесформенное крошево, но кое-что — и это одна из самых неприятных вещей в жизни Антона — не меняется: люди все еще пытаются подобраться к Арсению через него, видя в нем легкую мишень. Смешно и тошно. Уже почти не обидно даже, как было всякий раз в совсем юные года. Антон все это видит, он понимает весьма четко, поэтому в эти удивленно распахнутые глаза Златы ему хочется клокочуще рассмеяться и рассказать, наконец, что не одна она такая умная, придумывает интересные планы по завоеванию его брата, втягивая зачем-то самого Антона, который вообще-то, должен быть заведомо ни причем. Злата не первая, она же не последняя из тех, что думают, будто достаточно подружиться с наивным глупым Антоном, чтобы стать ближе с самим Арсением. Злата все еще улыбается, но чуть сконфужено отводит взгляд, явно разочарованная неудавшейся попыткой завязать разговор. Какая хорошая, беспокоится, помочь все рвется. А Антону бы только — разорвать ее на части и никогда больше не позволять ей касаться Арсения руками. Какое же блядство. Он натягивает неловкими движениями рукава, полностью скрывая пальцы, за столом оживленно болтают ребята, чьи имена для Антона по большей степени — бесформенные буквы, что выветрятся из памяти на следующий же день. Он по кривой наблюдает украдкой за Арсением и хочет, неумолимо хочет быть ближе к нему прямо сейчас или сбежать окончательно. Он откидывается опять на спинку дивана, все подыскивая в себе силы встать и выйти на улицу, думает, позвать ли Жасмин или будет слишком странно, будто они друзья, хотя на самом деле нет. Но Жасмин — какая же она все-таки охуенная, — отложив карты на край стола, сама спрашивает, понижая голос до шепота: — Пошли перекурим? Антон кивает даже чересчур поспешно, окрыленный перспективой свалить отсюда, как он и планировал, по нему сразу видно — только и ждал приглашения. Жасмин улыбается. И он ей в эти минуты так несказанно признателен, что почти хочется сказать об этом вслух, но это кажется неуместным и неловким, поэтому он только привычно хлопает себя по карманам, чтобы проверить, не потерял ли самое ценное, а Илья по другую сторону от него внезапно вскидывается, будто разбуженный среди зимы грозный медведь. — Малой, ты куришь, что ли?! — Боже, Макар, — морщится от громкости его голоса Жасмин, — только ты можешь с чего угодно панику развязать. Еще и подслушиваешь чужие разговоры, фу. — Да как это, с чего угодно! — насупившись, басит Илья. Антон про себя подмечает, что, несмотря на количество выпитого, речь Ильи практически не путается и со стороны он больше остальных здесь смахивает на трезвого, хотя Антон видел, как много тот уже выпил. — Если речь про здоровье, это не шутки. Антон еще ребенок совсем. — Началось, — вздыхает Вик, съезжая сильнее под стол и прикрываясь своим телефоном. — И что значит, подслушиваю? — возмущается запоздало Илья, чуть ложась грудью на стол, чтобы через Антона посмотреть Жасмин прямо в глаза. — Мы тут все вместе сидим, вообще-то, сложно как-то посекретничать за общим столом, не думаешь? А я специально ведь не подслушивал. Жасмин, будучи абсолютно не убежденной и не пристыженной, дергает нетерпеливо ногой. — Макар, из тебя правда выйдет потрясающий отец, я ничуть не сомневаюсь, но давай только не сейчас всю эту тему обсуждать, выпускай нас. Илья хмурит сильнее густые брови и обращается следом уже к Арсению, утратив доверие к своей подруге. — Арс, твой малой курит, ты знаешь? Арсений, разглядывающий что-то в телефоне Вик, чуть приподнимает голову — лениво, вальяжно, будто удостаивает всех чести своим присутствием. А потом просто говорит, едва ли не зевая: — Ну да. — И это все? Ты ему разрешаешь?! — окончательно свирепеет Илья, и у Антона потребность удалиться отсюда подскакивает уже до критической метки. Мало того, что эти все причитания ему нахрен не нужны, так еще очередной раз спотыкается о равнодушие со стороны Арсения. Тому тоже возмущения Макара до одного места, он расслаблен, отдыхает, так премиленько воркует с Вик, привалившись плечом к ее плечу и совершенно обделив вниманием затосковавшую Злату. Антон предполагает, что Вик листает инстаграм, так как эти двое иногда внимательно рассматривают что-то и комментируют, используя имена незнакомых Антону людей. Вот с ней ему хорошо. Одного возраста, разного пола, что немаловажно, с общими интересами и до омерзения схожими характерами, оба красивые до искр, яркие, зажигательные и уверенные. Антон ловит себя на том, что Вик, возможно, как никакая другая бывшая Арсения похожа на роковую Еву — ту самую, настоящую, что ворвалась в их жизни будто бы столетие назад, но только Антон успел вздохнуть, как вот тебе на горизонте. И, позволив этим мыслям начать путаться в его голове, он словно сам себя приговорил. Ему срочно нужно уйти. Последней каплей становится достаточно ровный ответ: — А что еще? Антон уже совершеннолетний и делает, что хочет. Да, Антон? На мгновение они смотрят друг на друга, и это — пиздец. Антон ненавидит брата в эту секунду. Поэтому больше и не терпит ни секунды, а в самом деле делает, что хочет — вскакивает со своего места, словно подстреленный шальной пулей, и без слов перепрыгивает через спинку дивана достаточно ловко для нетрезвого человека. Не обращая внимания на дальнейшие упреки Ильи, поднимается к выходу медленным, но твердым шагом. Жасмин догоняет его уже в дверях, и Антон с удивлением замечает в ее руках всю ту же нагроможденную бумагами папку, которая сопровождала ее и без того весь вечер. — Почему ты не оставишь ее? Неудобно же. Жасмин сперва будто не понимает, делает пару шагов к лестнице в задумчивости, а затем хлопает ладонью по папке. — А, ее. Не знаю, мне спокойнее, когда она рядом. Могу убрать в сумку, конечно, но тогда буду сумку за собой таскать. — Это сценарий? — Антон придерживает дверь, пропуская Жасмин вперед, и легким жестом накидывает на голову капюшон. — Там и сценарий сегодняшней пьесы, и другие наброски-заметки. Я знаю, что мало кому в голову придет их читать, никому неинтересно, но для собственного успокоения. — Понимаю, — улыбается Антон вдруг мягко, пытается подкурить, но зажигалка никак не поддается, и Антон чуть удивленно обнаруживает перед собой протянутую руку. — Возьми мою, — поясняет Жасмин, уже затягиваясь. — Спасибо. Он прикуривает, возвращает зажигалку, медленно заполняет голову никотином, бездумно рассматривая линию неба вдалеке. Они долгое время стоят в полной тишине, докуривая, а затем, не сговариваясь, достают по второй и прикуривают снова с одной зажигалки по очереди. В вечерних сумерках уже плохо видно лицо близстоящего человека, но Антон, сладко вдыхая, переводит взгляд в сторону девушки, вглядывается в аккуратные очертания ее лица и говорит: — Слушай, я правда не думаю, что сценарий говно. Я просто… ну не разбираюсь во всем этом, поэтому хотел хотя бы что-то сказать. Жасмин выпускает глухой смешок вместе с дымом и стучит задумчиво пальцем по подбородку. — Да ты и правда очаровашка, — в голосе — исключительно добрая насмешка. — Но не надо. Вообще-то, сценарий говно. Уж я-то знаю. Я написала его за полторы недели просто потому, что ректор так сказал. В этот сюжет, в этих персонажей я практически не вкладывала душу, поэтому и сама не очень довольна результатом. Это получилась довольно посредственная история об интригах и борьбе за трон. — Все равно звучит клево. Антону на мгновение кажется, перехватив взгляд Жасмин, что он видит в них азартный блеск. — Знаешь, что на самом деле клево? — спрашивает она тоном, будто очень торопиться выложить все на духу, и, не дожидаясь реакции Антона, говорит следом помпезно и гордо: — История любви. — Антон ожидаемо кривится, но Жасмин не теряет запала, когда говорит: — Такой сильно, что дух захватывает. Я не верю в такую любовь в нашем мире, знаешь, у нас все как-то скучно и пресно, но за его пределами — она прекрасна. Как, например, может измениться человек под влиянием любви, как может внезапно обрести жажду к жизни, когда, казалось бы, ничего не осталось. Она спешно затягивается один раз, второй, бросает сигарету недокуренной и, приобняв себя за плечи, улыбается блаженно, как если бы вспоминала самые приятные моменты из детства. — Представь себе человека, — говорит Жасмин, — отчаявшегося и запутавшегося, он повел на смерть своих верных людей и даже не понял этого. От внезапно сменившегося тона девушки слегка передергивает — со смешливого и восторженного до практически скорбящего. Антон пытается вникнуть, а Жасмин говорит: — Он ошибся, полагая, что у всех их сражений будут высокие цели, а потери будут иметь смысл. Он хотел сражаться за императора. Хотел всех защитить и быть достойным предводителем. И когда он остался последним из своего поместья, а всех остальных унес далекий ветер, он понял, как страшно ошибался. М, вернее, понимать стал еще до того, как пал последний из его воинов, но ничего не мог сделать, повязанный долгом службы, а когда остался абсолютно один и ему уже не было что терять, он решился, наконец, уйти. Да, и слушай. Чтобы уйти оттуда, где он служил, он должен был понести обязательное наказание, которое он же сам и придумал в прошлом — что за жестокая ирония, согласись! И! Да, он был вынужден вбить в себя настоящие гвозди, пропитанные ядом, что разрушали его энергетические каналы изнутри и медленно приводили к неминуемой гибели. Для того, чтобы его отпустили, он должен был вбить семь гвоздей в себя. И он сделал это. Антон взволнованно, сам не зная от чего, делает новую затяжку, а Жасмин смотрит внимательно на его реакцию и вздыхает. Затем продолжает чуть тише: — Перенося ужасные страдания, представляешь, он сделал это, чтобы взамен получить три года тихой, но болезненной жизни вдали от сражений и прочих политических интриг. Этот человек, лишенный цели, близких людей и даже веры в самого себя, абсолютно одинокий, он принялся скитаться по миру и бродяжничать. Именно так он планировал провести свои последние дни, но его планы были нарушены, когда он повстречал другого заблудшего на пути жизни человека. Ой, у того тоже хватает скелетов в шкафу и загонов. Они не сразу поладили. Сперва он показался герою невыносимым, ужасным, коварным и жестоким. В некотором смысле так и есть, конечно, но этот человек всегда был искренен с нашим героем и поклялся перед самим собой, что во что бы то ни стало защитит его и добьется его расположения. Этот человек понял, что они — родственные души, редчайшее явление в природе, когда человек так идеально подходит тебе, что даже не верится, когда у вас будто бы одни мысли и чувства на двоих, что можно даже ничего не говорить, но знаешь точно, что тебя поймут. Встретить хотя бы единожды свою родственную душу в жизни — большое счастье. — Жасмин улыбается с неподдельной нежностью. — Это так прекрасно! Конечно, тот человек уцепился в героя, и хотя, тот был достаточно упрям, со временем они друг к другу сильно привязались. За время путешествий они многое преодолели вместе, не раз спасали друг другу жизни и стали друг другу доверять. Но что может ждать этих людей, если у героя в запасе от силы — три года, к тому же, это будут мучительные три года, пока он будет медленно лишаться жизненных сил. — Погоди, погоди, — спохватывается вдруг Антон. — Они двое, что, мужчины оба? Жасмин смотрит немного разочарованно, но голос ее по-прежнему мягок. Она чуть склоняет голову набок. — Антон, а я сегодня еще говорила, что ты посообразительнее брата будешь. Я уже почти историю закончила, а ты только сейчас понял? — Нет, — тушуется Антон внезапно, чувствуя себя снова первоклассником, прослушавшим урок, — я просто хотел уточнить, правильно ли понял. — А это проблема? То, что мужчины? Антон колеблется лишь секунду, только от того, что совершенно не привык говорить на такие темы с посторонними, да и вообще вслух. Жасмин кажется достаточно адекватной, чтобы можно было ей ответить: — Нет. И она чуть улыбается. — Так вот, — говорит она. — Не особо важно, мужчины они или женщины. Суть здесь именно в том, что герой, готовый подставиться под лезвие меча без сожалений и считающий себя недостойным жить, обрел желание дышать и встречать рассвет благодаря своей родственной душе, что следовала за ним по пятам и готова была разделить любые горести и страдания. — Так это все? Он, то есть, все-таки, умер в конце? Жасмин вздыхает, будто мигом на нее наваливается тяжелая стена. Она придерживает свою папку, когда прикрывает ненадолго глаза. — Там очень сложный и запутанный сюжет, если я начну тебе все объяснять, мы до утра не управимся. Но их любовь… Слова Жасмин обрываются с приближающимися шагами, когда за угол заглядывает Антон-Захар и радостно улыбается, очевидно, рассчитывая их тут застать. — Ой, Жасмин, — говорит он, показательно морща нос и поправляя очки. — Это ты опять мангу какую-то яойную пересказываешь? Завязывай уже, мальчику мозги промоешь. Антон-Захар почему-то смеется, будто удачно пошутил только что, и хлопает Антона по плечу, от чего хочется красноречиво сдвинуться на несколько шагов в сторону. Жасмин не удостаивает его даже взглядом, будто не хочет тратить силы, но все же отвечает раздраженно: — Это не манга, балбес, а новелла, это вообще древний Китай. Если бы ты хоть понимал разницу… И между ними ожидаемо завязывается спор, за которым Антон даже не пытается следить, рассматривая увлеченно свою обувь. Они втроем перекуривают еще по одной, Антон-Захар стреляет у Жасмин сигарету, но затягивается совершенно неумело, покашливая и тут же оправдываясь, что обычно влечет к никотину только под градусом. Антон хочет спросить у девушки, чем же закончилась та самая история про родственных душ, но что-то не дает ему сделать это, и он молчит. Возвращаться обратно на самом деле уже совсем не хочется, он мог бы, даже ничего никому не объясняя, отправиться домой, но подростковое упрямство подмывает оставаться здесь, пока не уходит брат. Антон хочет дождаться его и уйти с ним вместе, как будто бы это могло что-то значить. И Антон совсем не хочет думать о Вик или других девушках, что весь день обольщают Арсения, спотыкаясь каждый раз за опасливое предположение, что брат, возможно, даже не собирается сегодня домой. Антон идет меж рядов, как в воду опущенный, будто шагами отмеряя точку невозврата, но даже не осознавая, какую именно. Жасмин копается в телефоне, едва глядя под ноги, а Антон-Захар не бросает попыток вытянуть девушку на разговор достаточно странными темами. Когда они подходят ближе, Антон понимает окончательно две вещи: а) людей в зале теперь значительно меньше, значит, в некотором смысле вечеринка (нихуя это не вечеринка), наконец, идет на спад; б) прямо сейчас он больше всего на свете хочет просто-напросто задушить своими собственными руками чертову Злату Макарову при всех свидетелях, при ее родном брате просто за то, что та так беззаботно, так просто позволяет себе то, чего не может он сам — привалиться к боку Арсения и подцепить элегантную подтяжку кокетливым движением руки так буднично, будто такая близость между ними ничего не стоит. Антон замедляет шаг до черепашьего ползка, совсем растерянный, подбитый, плотно-плотно сжимает челюсти и ногтями впивается до красных следов в ладони. Его ведет от гнева, настолько перекашивает и внешне, и внутри, что он готов опорожнить свой желудок, полный желчи и смрада, прямо здесь под несколькими обеспокоенными взглядами. Но Антон держится. Арсений его не замечает, болтая о пустом с Вик и еще каким-то парнем, зато на него оборачивается вдруг Злата и, должно быть, совсем отчаявшись привлечь внимание Арсения, значительно оживляется и решает предпринять еще одну попытку достичь своего обходным путем. — Хей, Антош, ты какой-то бледный, все в пор… — мурлычет она, пока ее маленькие пальчики проходятся по плечу Арсения, и от того, как сильно он ей завидует, от того, как гармонично женская ладошка смотрится на сильном плече брата, от всего прошлого и будущего, что так невероятно заебало его, он не выдерживает. Дергается чуть в ее сторону, изображая на лице самое искреннее отвращение, какое только может быть у человека, и гаркает неузнаваемым голосом на весь зал с такой силой, что все тут же затихают: — Я! Тебе! Не Антоша, блядь! — он опасно дергается, не то споткнувшись, не то содрогнувшись от переизбытка эмоций, перед глазами всполохами мечутся огни. И он выдыхает в надежде удержаться. — И, клянусь тебе, если ты еще хоть раз меня так назовешь, я… Его внезапно перехватывают под локоть грубым властным движением, отталкивая чуть в сторону и принуждая прерваться на полуслове. Он ошарашенно смотрит перед собой и трусливо предполагает, что, должно быть, спит. Хватка эта столь ему знакома, что даже, лишись он зрения в эту же минуту, все равно узнал бы человека рядом с собой — по обхвату пальцев и шумному вздоху над самым ухом, по чуть горьковатому запаху гранатового парфюма, что ореолом окутывает его с ног до головы и в котором хочется безвозвратно раствориться. В этом нелепом молчании догорает одна из песен, что звучит негромко из колонок исключительно для фона, начинается следующая, еще хуже прежней, но никто не переключает. Антон считает, что в него вцепился дьявол. Но это отнюдь не так страшно, как может показаться. Иногда Антон думает, что это — его единственная мечта. И он выдыхает в надежде удержаться. — Кажется, мой брат слегка перебрал, — говорит Арсений, и от его голоса, от его тона, осторожного, примирительного, при этом уверенного, у Антона по всему телу волосы встают дыбом и неприятно екает сердце. Насколько же он увлекся своим гневом, что, даже видя Арсения рядом со Златой, совершенно не заметил, как тот подлетел к нему в один прыжок и перехватил в нужный момент. Антон знает, что все пялятся на них, кто настороженно, кто с весельем, смотрят во все глаза, словно выжидая интересное шоу, они ведь, черт возьми, в актовом зале, не хватает только на сцену вскочить, чтобы все встало на свои места, и Антон с бурлящим в крови алкоголем внезапно думает, как же уморительно будет, поцелуй он Арсения прямо сейчас посреди толпы — вот так просто без объяснений и предисловий, поцелуй он его не по-братски совершенно, а глубоко и развязно, чтобы даже самому недальновидному точно стал понятен характер их жалких, полуживых недо-отношений. Какая же неописуемая у всех будет реакция. И какая реакция будет у самого Арсения — вот что главное. Так сильно подмывает нашкодить, так хочется пойти наперекор из вредности, что внутренний ребенок почти тянет штурвал на себя, только из последних сил удается держаться. Антон, хотя и дурак, все же остатки, те убогие крупицы здравого смысла, зажимает трепетно в кулаки и старается дышать тихо и глубоко, чтобы как можно сильнее запомнить Арсения рядом с собой. Арсений его не отпускает, уверенно стоя рядом, и в этот момент Антону вдруг кажется, что они вдвоем против всего мира — так по-глупому романтично. Так бредово. Охота повиснуть на его руках безвольным телом, чтобы ощущать кожей ближе, чтобы пульс к пульсу и вдох в унисон с выдохом, чтобы только они, и больше никого никогда не случалось с ними. Вот так. Просто податься ближе, уткнуться доверительно брату в шею, обхватывая за плечи и цепляясь за глаженную рубашку из дорогого хлопка, прикрыть глаза в немом умиротворении, притворившись спящим и еще более пьяным, чем он есть на самом деле, чтобы не слушать строгих выговоров и не ловить на себе косые взгляды. Но только Антон заканчивает осознавать эту мысль, как несколько долгих секунд исчерпывают себя и оцепенение оставляет народ. Ребята с дальнего угла раздражающе перешептываются (возможно, даже не о них, но Антона безосновательно бесит абсолютно все в данную минуту), а Жасмин прокашливается первой и, развалившись на своем привычном месте, говорит: — Думаю, Антону нужно немного отдохнуть. — Да. Мы ненадолго выйдем, — соглашается Арсений, перемещая пальцы чуть выше, будто собираясь Антона силком тащить за собой. Да только не нужно это: Антон сейчас такой глупый и шальной, что с Арсением — и только с ним — без всякого принуждения пойдет. Не важно куда. — Позаботься о своем малом, Арс, пока мне не пришлось вмешиваться, — хмуро чеканит Илья, и Антон в этот момент его неподдельно боится, вдруг возродив в себе инстинкты самосохранения. На перекошенное лицо Златы смотреть не хочется совсем. Под ребрами глухо свербит стыд. — Арс, — Жасмин подбрасывает в руке ключи. — гримерка свободна. Арсений тут же меняет траекторию движения и, если до этого он собирался вытолкать Антона в коридор, то теперь, подхватив звонкую связку ключей, стремительно выходит через неприметные двери рядом со сценой. Антон тащится с ним неуклюже и бестолково, но с горящим от чувств сердцем, идет, словно во сне, готовый ступить куда угодно за этой ведущей рукой, цепкой, единственно-любимой, и у него так шумно в голове, так безобразно шумно, что уши закладывает и стены чуть плывут перед глазами, речь пропадает совершенно на время, будто язык обрубают разом, как линию электропередачи. Когда за ними закрывается дверь, они чуть притормаживают у стены по велению Арсения. Он замирает полубоком, шумно вздыхает и снова берет под руку в том же месте — уже не грубо, а как-то словно бы даже бережно, если Антон, конечно не заставляет сам себя поверить в эту чушь своим глупым мозгом. Антон смотрит на него в упор, и Антон знает, что Арсений замечает его жадный взгляд, но продолжает игнорировать, как если бы не хотел тратить время на такую незначительную проблему и на такого незначительного человека. Антону, разумеется, не хочется быть его проблемой, но, кажется, уже поздно. И Антон смотрит, взглядом будто прирастает, впаивается да так, что уже самому плохо-хорошо, от себя противно, но не перестать — Арсений всегда был слишком красивым, слишком притягательным, выше слов, за пределами понимания. Внутренности натягиваются прочной леской, что кожу можно порезать, затем на выдохе медленно сжимаются в пружину, отдаваясь чуть заметной дрожью в ногах. Но Арсению до переживаний Антона совершенно нет дела, хотя он наверняка и понимает, что является причиной — всего. Арсений с едва отразившимся раздражением тащит Антона дальше, и они бредут в полной тишине по узкому, тускло освещенному коридору, пока в спину редкими порывами прилетают скомканные отголоски музыки или чьих-то фраз. На повороте Антон вдруг хихикает, Арсений смиряет его довольно мрачным взглядом, но спрашивает спокойно: — И чего тебе теперь смешно? Антон улыбается шире и глупее. — Ну, ты. Уводишь меня пьяного с вечеринки. М-м. — Увожу тебя буйного от своих друзей, — цыкает Арсений, — пока Макар и тебе, и мне заодно рожу не начистил за твои внезапные вбросы. Антон хмыкает, про себя размышляя и о других не менее внезапных и желаниях, а затем — это совершенно нелепо, конечно — он цепляется пальцами за подтяжки у предплечья Арсения и зажимает в руке, как если бы боялся брата от себя отпускать. Арсений, не сбиваясь с шага, оборачивается. — Что опять? — Значит, ей можно, а мне — нет? У Антона об ребра бьется обида напополам с яростным желанием сражаться и отстаивать — то, что дорого. Того, кого хотелось бы хотя бы раз в жизни, хотя бы на мгновение, по праву и без сомнений, без оглядки назвать своим и оказаться правым. Антон готов ругаться, готов доказывать, спорить и просить, готов лезть в драку и получать по лицу, если это сделает их ближе — здесь и сейчас. Арсений, наконец, останавливается. Смотрит долгим глубоким взглядом, осматривает Антона будто бы на наличие внешних повреждений, только глупо и ненужно это, ведь все его раны, язвы и шрамы глубоко под кожей, что не вытащишь и не покажешь так просто. И лучше бы, чтобы никогда не. Антон изнутри настолько искалечен и изуродован, что сам себе противен, меньше всего на свете он хочет, чтобы это все открылось взгляду Арсения. Чтобы он был таким и для него тоже. — Так ты что же из-за этого, что ли? — спрашивает шепотом Арсений, скашивая медленно взгляд на вцепившиеся в его одежду пальцы. — Не из-за этого, — возражает Антон ворчливо скорее из банальной потребности не соглашаться. Он опускает взгляд и чуть тушуется. — Просто. — Ясно все. Арсений не допытывается и ничего больше не говорит, словно ему абсолютно нет до этого дела, отстраненно отпирает ключом дверь, около которой они ранее притормозили, казалось бы, случайно, а затем толкает Антона внутрь весьма грубым жестом. Антон такой подлости не ожидает совершенно, поэтому легко подается манипуляциям, заскакивает в комнату, едва не спотыкается, заплетаясь о собственные ноги и совершенно теряясь в темноте. Пахнет гелем для волос и стиральным порошком. Антон чувствует, как кружится голова, и только когда он наугад оборачивается, чтобы возмутиться, над головой примерзкой вспышкой загорается свет, заставляя зажмуриться и отшатнуться снова в сторону. Арсений убирает руку с выключателя, сам в комнату практически не заходит, но говорит: — Здесь поспокойнее, так что посиди немного один, отдохни. Слова, как ни странно, звучат вовсе не с заботой или беспокойством, которой так хотелось бы ожидать от брата, в интонациях привычно сквозит сталь, что пробирает до мурашек, и приказной тон, что идет Арсению ровно настолько же, насколько пугает Антона, отдается эхом от стен и бьет нещадно по вискам. Напоследок, Арсений, видимо, решив добить Антона окончательно, смиряет его своим коронным взглядом, полным снисходительного презрения, что заставляет всякий раз мгновенно почувствовать себя жалким куском дерьма и захотеть исчезнуть навсегда, только бы не попадаться этому человеку на глаза снова. Антона пробирает дрожь, но он пытается скрыть это и набраться смелости. Для решающего шага. Он должен сделать — что-то. Хоть что-то. Хоть что-то, чтобы не оставлять так. Хоть что-то, чтобы… И Арсений говорит: — Подумай чутка для разнообразия, как вообще вести себя. И… если нужен туалет, — он жестом указывает на незаметную дверь в самом дальнем углу. И отворачивается спиной, продолжая удерживать дверь открытой. Так просто отмахивается от Антона. Делает шаг от него. У Антона переламываются кости от напряжения, обрывается сердце, и он не хочет, не может его отпустить, не может оставить себя здесь одного, будто его попросту изгнали за небольшую вспышку гнева, будто Арсений решил сбросить обузу со своих плеч и после этого вернуться к веселью. Следующий вдох отдает горечью, хотя воздух абсолютно чист. Его решение должно стать переломным. Паршиво. Неприятно. Антон соглашается на очередной необдуманный шаг, мысленно делает рывок, зависая над пропастью, готовый повалиться в нее, подарить ей всего себя. И рысью бросается следом за братом, не колеблясь и не думая совершенно ни о чем, перехватывает за руку, резко разворачивая лицом к себе, когда тот уже стоит на пороге. — Арс, нет!.. — на грани мольбы и угрозы, громко, надломленно. Задерживать дыхание, с замирающим сердцем лететь вниз и разбиваться, разбиваться, разбиваться. Арсений невольно вздрагивает и смотрит удивленно сперва в глаза, затем — медленно опускает взгляд на пальцы Антона, что сминают закатанные до локтя манжеты, словно не может поверить в это прикосновение до конца и не может прочувствовать. Но Антон не хочет, чтобы тот смотрел на него сейчас, не хочет слушать упреки и насмешки в своей адрес, поэтому лишь сжимает локоть сильнее и тянет на себя. Вцепляется обеими руками, как хотелось недавно — чтобы почти до боли. Под кожу. Намертво и безнадежно. Антон налетает с поцелуем, перехватывая брата за затылок и направляя к себе, едва успевает закрыть глаза и не врезаться слишком сильно, чтобы не разбить ненароком нос себе или брату. Сумбурно, беспорядочно. Будто воруя. Воруя без всяких «будто». Антон целует Арсения, не задумываясь, не переспрашивая себя ни о чем, а Арсений в удивлении приоткрывает рот, обрывая на первых звуках короткое ругательство. Антон губами чувствует его задушенный порыв и усмехается мимолетно, но нервно. Целует, и поцелуй этот — сухой и рваный, как резанувший хлесткий ветер затяжной осенью, беспокойный, словно последний в жизни закат. Воздуха в легких не хватает совершенно, но у Антона нет сил остановить задуманное, и он целует, наконец, эти чертовы губы, что будто ночами в бредовых снах ему мерещатся и всякий раз сносят крышу без права на спасение, и он целует настойчиво и дерзко, пользуясь чужим замешательством совершенно бесстыдно. И Антон целует его так, как если бы совсем не сомневался в том, что ему ответят. Он должен, думает Антон, скользнув языком по языку и прикусывая чужие губы в нетерпении, он не может, не может не ответить, ведь они оба чувствуют это. Они хотят этого с одинаковой силой. Тогда почему же?.. Почему Арсений… Вопреки всем надеждам и предположениям, не отвечает. И Антона фантомно бьет разрядом тока от этой краткой мысли. Антон ощущает горечь ошибки на чужих и своих губах, когда понимает, что Арсений не целует его так же. Стоит замешательству схлынуть, он вскидывается всем телом и толкает Антона в плечо достаточно сильно, чтобы тот отступил в растерянности на несколько шагов, а когда они пересекаются взглядами, Антон видит в синих глазах вспыхнувший гнев. Колкий. Такой знакомый. Уверенность, что лилась в его жилах еще секунду назад, гаснет под давлением брата, и Антон даже слегка пошатывается в сторону, словно ему влепили пощечину. — Какого ты опять вытворяешь? — вопрошает Арсений, почти шипит сквозь зубы. Арсений — опаснейшая пропасть, к которой Антону только доводилось подбираться — отталкивает его, как чужого, грубым рывком, как если бы надеялся выпихнуть его из своей жизни окончательно. И Антон загнанно замирает на самом краю, срывая вдохи. Той самой пропасти, в которую Антон так наивно готов был шагнуть с распростертыми руками и отдать полностью себя на чужую милость, попросту нет до него дела. Антон все всматривается в бездну и обнаруживает, что совершенно ей не интересен. Незачем сигать с высоты, не для кого распарывать кожу и биться о скалы. Губы его потрескавшиеся дрожат в улыбке, и Антон не может оторвать от Арсения своего взгляда — идиотски-влюбленного, безропотно-испуганного. Ведь Арсений пугает, пугает и завораживает одновременно. Злой, резкий, обжигающе-опасный, Арсений так похож на их отца сейчас с этими сведенными к переносице бровями и плотно сжатыми губами. И Антона ведет еще больше — в очередной раз мысли о родителях сразу после поцелуя доводят до тошноты, и губы, которыми он так отчаянно целовал брата всего минуту назад, горят нестерпимо, почти до скулежа, не иначе как в наказание. Будто высшая сила, жестокая и равнодушная совершенно, если она существует все же, пытается вбить Антону в его пустую голову очевидную истину: то, что он делает, то, что хочет, это мерзко. Так не должно быть. Он — поехавший идиот. И Антон все это знает. Антон, блядь, выучил это наизусть. Ведь это так… Неправильно между ними. Ведь перед ним Арсений, так напоминающий об их общем отце, и Антон хочет умереть, чтобы это все, наконец, для них обоих закончилось. Короткий вдох совсем не приводит в чувства, но бросает в жар, когда Арсений говорит тихим, своим гневно-ледяным тоном: — Мы опять через это все проходим, что ли? — Арсений показательно вытирает губы кистью руки и взглядом приколачивает Антона к месту. Кривится, будто перед ним вывалили на пол ведро рыбьей требухи, и чуть отклоняет голову. — Все это по кругу, как же достало, — он почти стонет от досады. — То ты уперто брыкаешься и пытаешься мне что-то говорить о морали, то сам же лезешь, просишь о большем, еще и смотришь вот так! — он сердито выдыхает сквозь зубы и прикрывает глаза, будто ему физически неприятно видеть перед собой Антона. — Побитым щенком, которого вышвырнули на улицу. И ты думаешь, что я тебе чем-то помогу! Что я… Слушай, ты хотя бы… хотя бы определись уже, пожалуйста! Так, чтобы потом не передумать через две минуты. Знаешь, чем я лучше тебя? Знаешь? При всем при том, что я сука, тварь, настоящая мразь и как еще ты меня называешь про себя… Но чем я лучше? Так вот. Я по крайней мере уже сделал выбор и от него не отказываюсь. Но ты… просто ребенок. Арсений снова отворачивается от него, поправляет нервным движением воротник рубашки, который успел чуть задраться из-за порывистых действий Антона. А затем он просто-напросто выходит за порог в коридор, не удостоив брата даже взглядом, и внушительно хлопает дверью. Антон было бросается следом за ним, да только не успевает дернуть ручку, как в замке проворачивается ключ, и дверь оказывается заперта. — Ты охуел? Арс! — гремит Антон, не переставая настойчиво ломиться. — Какого хрена ты творишь, открой, блядь, немедленно! Но когда он понимает, что никто ему не отвечает и не собирается, он замолкает сам, подозрительно прислушивается и вдруг осознает: в коридоре тихо, мертвенно тихо, ни шороха, ни шуршания подошвы о пол. Арсений ушел, просто взял, закрыл его здесь и ушел дальше развлекаться со своими друзьями. Антон злится еще больше, ярость на мгновение застилает пеленой глаза, и Антон пинает дверь ногой со свей силы, будто бы это могло как-то помочь ситуации. Боль разрядом проходится по всему телу, значительно отрезвляя, заставляя шипеть подбитым зверем. Дверь остается равнодушно прочной. Антон — все таким же жалким. — Да какого ж… Сука, вот же ебучий ублюдок, — бормочет потерянно Антон, разворачиваясь спиной к двери и откидывая голову, заглядывая в потолок. Тот такой же выбеленный, как и в коридоре, с едва-едва виднеющимися трещинами. Тоже бесит. Он медленно размышляет о чем-то, не в силах ухватиться за конкретную мысль, и несколько раз бьется затылком, приводя себя в чувства. В комнате по-прежнему тихо, в голове все еще — хаотично тревожно. Сигналы бедствия, отдающие красными огнями и сиренами, уже не имеют смысла. Ничего, наверное, уже не имеет смысла, потому что Антон раз за разом может только проебываться. Еще в комнате душно, почти жарко, пахнет косметикой, и Антон, заставляя себя отлипнуть от двери, добирается до единственного маленького окошка у противоположной стены, дергая на себя створки, чтобы открыть и впустить вечерний прохладный воздух. Оно настолько маленькое, что он, даже если постарается, не сможет в него протиснуться, так что не стоит и пытаться. Но хотя бы не задохнется. В голове шумно, но отчего-то вместе с тем и пусто. Думать, анализировать, пытаться ответить на все вопросы, что раньше мучили его, не хочется совершенно, остается только непрошеная обида, такая по-детски горькая и несуразная, что ее даже не облечь ни в какие слова, только переживать внутри себя, как непогоду. Он знает, что Арсений прав, и он знает, что он ненавидит признавать это. Осматривает бегло комнату, захламленную, увешенную разными костюмами для различных выступлений и плакатами непонятных для него людей. Несколько вешалок, шкафов, диван в углу и стулья у широкого зеркала с рядом стоящими тумбами, полностью заваленными всякими вещами. Антон не находит ничего интересного для себя и шагает в крохотную уборную — метр на метр, — где усиленно умывается холодными всплесками, чтобы остудить голову, и пьет проточную воду прямо с рук, игнорируя напрочь неприятный привкус металла и химикатов. Почему-то Антон думает, что именно такой и должны быть на вкус все его чувства. Обтирается бумажным полотенцем, которое после бросает в урну на удивление метко. Все еще не может перестать злиться — и на себя, и на брата. Еще Антон думает о том, что это ведь был его шанс — это был их шанс. Арсений метил куда нужно, сказав, что Антон ведет себя, как ребенок, сам не знает, чего хочет, и раз за разом меняет свое отношение. Антон не пытается себя оправдать, ему бы хотелось и самому, наконец, прийти к какому-то общему знаменателю, чтобы не метаться из угла в угол подстреленным зверем. Он не оправдывает и Арсения, считает справедливо, что тот тоже достаточно вытворял и наговорил в прошлом. И они — два идиота, если так посмотреть. Как бы Антон ни стремился приблизиться к брату и стать ему ровней, сейчас эта их схожесть совсем не утешает, даже напротив, наверное, был бы хотя бы один из них достаточно смышленым и ответственным, многих проблем удалось бы избежать. Имей хоть один из них чуть больше смелости, все было бы иначе. И у Антона так пусто в груди, что становится тяжело. Он наматывает круги по маленькой гримерке, так несправедливо запертый, обреченный на одиночество вдали от всех. Арсений от него попросту избавился. Пожалел, должно быть, о том, что позвал Антона на эту театральную сходку и не нашел ничего лучше, чем просто убрать его от людей, чтобы Антон… чтобы что? Не опозорил его? Не ввязался в конфликт? Мечется из угла в угол, прокручивая все случившееся против собственной воли, затем замыкается в туалете по нужде, а когда выходит, в комнатке все так же тихо и одиноко, как было до, ничего не меняется и время словно застывает с покорностью тоже. Из кармана он достает сигареты и деланно равнодушно закуривает у окна, как будто ему нужно кому-то в этот определенный момент доказать, что он вовсе не опасается выговора. И он докуривает вторую, когда в двери медленно проворачивается замок. Антон сперва пытается сделать вид, что совершенно точно не он курил вот только что, но затем понимает уже почти протрезвевшим мозгом, что прокуренная комната в любом случае его бесстыже выдаст, поэтому решает сделать еще несколько затяжек напоследок. На пороге оказывается Арсений — морщится с презрением и широким шагом проходит в внутрь. — Какого черта ты здесь делаешь? — от его холодного тона волосы на затылке встают дыбом и колет на самих кончиках пальцев. — Выбросил. Быстро. Антон ежится и моментально тушит окурок об оконную раму, бросая его затем куда-то в кусты внизу. Антон неловко переступает с ноги на ногу и говорит тихо: — Прости. И сам не знает даже, за что именно извиняется. Арсений на это не реагирует совершенно, отворачивается только слегка в сторону, доставая телефон. На плече у него висит рюкзак, через лямку которого небрежно перекинут пиджак, оставленный многим ранее где-то на сцене во время того самого жаркого танца, от воспоминаний о котором до сих пор кружит голову. Арсений выглядит раздраженным и усталым, и, несмотря на это Антон так беззастенчиво любуется им, что это невозможно не заметить, будучи хотя бы несколько зрячим. Арсений так красив, что даже не верится до конца в это, и несёт он за собой лишь поражение для других. Но Антон не хочет его бояться, Антон достаточно долго его знает и уже смирился со многим. Антон прячет пачку сигарет в карман, подхватывает с подоконника зажигалку, пока Арсений все так же заинтересованно что-то выискивает в телефоне, и Антон отчего-то вдруг смахивает с рук возможные остатки пепла, словно бы он вовсе не был насквозь пропитан никотином. Нервничает. Нервничает. Нервничает. Тишина нанизывает на тонкую лезку самообладание, подвешивает и вместе с тем — пригвождает к месту. Каждый краткий шаг дается едва ли не с болью. Антон смотрит на брата не отрываясь, все ожидая, что тот посмотрит в ответ, но тот не делает этого, и Антон злится и волнуется еще больше. Он говорит: — Арс, — на грани шепота с тоской и призрачной виной в голосе. Он не надеется на то, что Арсений захочет обсуждать с ним случившееся, тем более, здесь и сейчас, но Антон, впервые в жизни решившийся на то, чего боялся до смерти, но столь же сильно и хотел, сейчас не может остановиться и подумать хорошенько второй раз. Поэтому он делает шаг навстречу, когда Арсений молчит. — Арс. — Я вызываю такси, — бросает тот не глядя и вставая полубоком. — Собирайся. Антон не слушает его, когда подходит еще ближе. Не слушает и голос разума, когда преграждает дорогу Арсению. — Арс, — повторяет чуть тверже обычного. Но голос дрожит. Дыхание напрочь сбитое. — Ну что? — нехотя отзывается Арсений, бросая короткий взгляд. — Я подумал. — О чем? — непонимающе щурится он в экран своего мобильника и напрягается всем телом, будто ожидает удара. — Мне тебя поздравить? Антон набирает в легкие как можно больше воздуха и сжимает кулаки. — И определился. И следом он — целует Арсения. Он целует его, и делает это теперь иначе — не с размаху и грубо на первых же секундах, этот поцелуй выходит медленным, осторожным, Антон тянется корпусом, не подходя вплотную, остается на расстоянии одного невозможного обезоруживающего шага, не позволяя себе притронуться руками. Они стоят так близко, но касаются только губами так невесомо, но отчаянно, не закрывая глаз, и Арсений смотрит ошарашено на него, не отвечая, но и не отталкивая теперь, а когда Антон отстраняется вскоре сам, чтобы проследить реакцию, Арсений выдыхает — шумно, резко. Следом вдыхает — будто бы не может напиться кислородом. — Ты подумал о?.. — Нас. — И ты… Антон смотрит ему в глаза и говорит самое твердое в своей жизни: — Да. И эхом набатом колотится его сердце, пока он замирает в ожидании приговора палача. Замечает боковым зрением, как Арсений сперва стискивает с силой телефон в своей руке, затем — как он нажимает не с первого раза в приложении вызова такси на «отмену» и сует не глядя мобильник в наружный карман рюкзака. Он сжимает зубы на пару мгновений, продолжая всматриваться Антону в глаза, будто выискивая намеки на ложь или столь привычный страх, но, должно быть, не находит того, что ожидает, поэтому дергается вперед — как срывается. И Арсений целует его, наконец, сам, пока рюкзак незаметно соскальзывает с его плеча и с шумом падает им куда-то под ноги. Антон подается навстречу голодно и словно из последних сил. Выдыхает с явным облегчением, когда губами Арсений проходится по его губам, а затем углубляет поцелуй почти сразу, как если бы только и хотел этого больше всего на свете все это время. Антон отвечает, и Арсений целует его, не пытаясь больше закрыться за тысячами своих актерских масок. Антон чувствует, что тот не прячется от него и не лжет действиями. Антон хочет верить, что брат сейчас перед ним — настоящий. И вкус их поцелуя настоящий, реальный. Как и давящие чувства между ними, как и отчужденный мир вокруг них, который загоняет в рамки. Но этого достаточно, думает Антон, и сокращает оставшееся между ними расстояние, льнет ближе всем телом. Их поцелуй на вкус, как дотлевшая сигарета, выброшенная из окна, горчит, оседает пеплом на губах, вязко отдает чем-то невысказанным. Их поцелуй на вкус, как душный вечер, предшествующий затяжному дождю, на самом кончике языка и в шумных выдохах, которые теперь мешаются в общие. Их поцелуй на вкус, как проигранная война — неизбежность, которой бессмысленно и смешно противиться. Но Антон внезапно совершенно не против. Арсений отстраняется всего на секунду, делая шаг в сторону. Он открывает дверь и, прежде чем Антон успевает недоуменно возмутиться, дергает из замка ключи, чтобы следом запереть дверь уже изнутри. Когда Арсений возвращается к Антону, сходу целуя, Антон встречает его так, будто никогда прежде ни по кому так безотрадно не скучал и не собирается. Температура между ними накаляется до предела несмотря на открытое окно и летний прохладный воздух. Еще силен в голове Антона тот голос, что каждый раз гремит, принижая его и доказывая, что все это — неправильно и вообще не должно случиться. Антон может слышать его, но в состоянии игнорировать, он посылает к черту каждое «неправильно», существующее в этом переломанном мире, он готов послать туда же любого, кто встанет между ним и братом, всех моралистов, что явно бы не сказали об их отношениях ничего хорошего. Антон знает это все, но кожа Арсения горячая, а поцелуи — рваные, и Антону плевать, что еще эти люди могли бы сказать о них. Их губы снова касаются друг друга, и Антон тянется руками, чтобы впервые не просто ухватиться за Арсения, а обнять так, как прежде не имел права. Они отстраняются на время, переводя дыхание, и Антон только сейчас понимает, что дрожит так, словно промерз до костей. Он вдыхает полной грудью, и волнение оседает в легких крошащимся стеклом, разрезающим и ядовитым. По спине бегут мурашки, когда дыхание брата обдает ключицу под воротом толстовки: — Ты правда уверен? — Арсений не открывает глаз, застывая в руках Антона и утыкаясь носом в шею, позволяет обнимать себя так послушно, что прежде такое могло Антону привидиться только в бреду. — Сколько раз ты еще хочешь это услышать? — Антон медленно, надеясь в полной мере распробовать, ведет ладонями по лопаткам и глупо смотрит в стену перед собой, пока Арсений такой податливый и ласковый с ним. Антон слышит и чувствует кожей смешок брата, тот чуть дергается в сторону, но только для того, чтобы поцеловать снова. Когда он целует, он не смотрит на Антона, а затем говорит: — Ну просто, — и смеется, — неужели тебя всего лишь нужно было напоить, чтобы ты согласился лечь под меня? Антон закатывает глаза и придерживает Арсения за плечо, чтобы посмотрел на него. — Вот серьезно, Арс, пока ты молчишь, я правда начинаю думать, что у нас бы могло что-то получиться. Арсений снова смеется — чуть задушено, горько, а затем они целуются. Вопреки словам, Арсений вовсе не груб с ним, каждое касание Антон ощущает с особой чувствительностью из-за натянутых нервов, и Антон ластится к нему, Антон сходит с ума рядом с ним и почти теряет пол под ногами, но все еще разыскивает в себе силы, чтобы сказать: — Вот этими всеми своими… — он выдыхает почти со стоном, когда Арсений касается губами кожи под подбородком. — Всей этой хуйней ты, что, специально пытаешься меня настроить против себя? Арсений увлеченно оставляет поцелуи на его шее и делает вид, что не слышит вовсе. — Даже сейчас? Серьезно, зачем? Губы медленно, словно лениво, спускаются ниже, поцелуи делаются настойчивее и дольше, мокрые и до скулежа приятные. Арсений по-прежнему не говорит с ним, и Антон уже не может отвлекаться на что-то другое, полностью захваченный в плен и сдавшийся абсолютно добровольно. И когда Арсений подталкивает его к дивану, Антон не сопротивляется. И когда Арсений тянет его на себя, призывая сесть сверху на его бедра, Антон не сопротивляется. И когда руки Арсения цепляются за ремень на его джинсах, Антон все еще не сопротивляется, но сердце пропускает несколько ударов от осознания, что это правда все происходит сейчас с ним. С ними двумя. Что это в самом деле произойдет и никто из них не собирается это останавливать. Они вместе. И это происходит только между ними. Возможно, он бы не хотел, чтобы это было так — в тесной гримерке за запертой дверью в общественном месте, где нельзя ни шуметь, ни на полную забыться, здесь и сейчас, на нетрезвую голову и с бьющим в голову гневом от ревности, которая переполнила его за сегодняшний день до краев. И хотя Антон считает себя уже достаточно протрезвевшим для таких серьезных решений, он все равно малодушно жалеет лишь на секунду, что у них все будет именно так. Антону почти смешно от того, насколько это все нелепо и несуразно, насколько между ними много «слишком». Но Антон совершенно не против сейчас. Он нависает над Арсением с едва заметным игривым превосходством, что мелькает в его глазах, заставляя Арсения по-прежнему задирать слегка голову, чтобы дотянуться до него. И они целуются снова, когда Антон чувствует, как звенит бляшка ремня, а затем пальцы брата касаются ширинки. Едва уловимый страх колотит сердце в этот момент, но Антон всеми силами прогоняет его прочь и пытается полностью сосредоточиться на приятных ощущениях, поэтому целует Арсения глубоко и почти агрессивно. — Эй, эй, погоди, — Арсений чуть отстраняется, пытаясь остудить напор брата. Проводит теплой рукой по его шее вверх, зарываясь в волосы на виске. — Нужно… принеси мой рюкзак. — Чего? — Антон распахивает широко глаза и надеется, что голос его, который он едва узнает сам, звучит раздраженно, а не жалко. — Арс, ты охуел, какой еще рюкзак сейчас, тебе… — Там презервативы, — на выдохе сообщает Арсений, пальцами чуть сильнее цепляясь в волосы Антону. Как если бы он опасался, что тот снова сбежит, и хотел таким образом удержать. — И смазка. Антон удивления даже не скрывает. Хватает несколько секунд воздух ртом, сопоставляя факты и подбирая более емкие слова, но в итоге из него вырывается только хриплое: — Ты… Продолжая сидеть на коленях брата, он резко выпрямляется, тем самым возвышаясь над Арсением еще больше, жаль, только это не делает его убедительнее. Антон ерзает чуть нервно, чувствуя вполне отчетливо чужое возбуждение, но к своему собственному примешивается внезапная искра гнева. Он шипит: — Ты, блядь, знал… чем это все закончится, правда? Арсений продолжает его удерживать на месте и не выглядит пристыженным. — Я… — начинает было он объясняться, только Антон нетерпеливо его перебивает: — Ну ты и уебок. Арсений на агрессию не отвечает агрессией, а только чуть устало вздыхает, будто принимая все самые нелестные слова на свой адрес без малейшего упрека, и очерчивает кончиками пальцев плечи Антона в успокаивающем жесте. — Ты не на том акцентируешь внимание, Антон, — говорит Арсений вкрадчиво, от чего в который раз за вечер встают дыбом волосы на руках. — Я просто предусмотрительный. Откуда я мог быть уверенным, как все закончится, сам подумай. Это был твой выбор. А то, что я принес это с собой — так это, в первую очередь, в твоих интересах. Антон смотрит некоторое время ему в глаза, но нехотя соглашается и, соскальзывая с коленей брата, тут же ощущает себя обделенным и неполноценным. Становится зябко, и Антон быстро цепляет рюкзак с пола, бросая его на диван рядом с братом, а затем возвращается — медленно нависает сверху, поймав взгляд Арсения, заинтересованный и не скрывающий того же желания, что отражается, Антон уверен, в его собственном взгляде. Он опускает колено между ног Арсения, будто дразнится, и Арсений, глядя на него усмехается понимающе, но не обрывает. Когда Антон чуть наклоняется, чтобы коснуться губ Арсения, тот ожидаемо подается вперед, но Антон успевает увильнуть от прикосновения раньше, и глаза Арсения, чуть удивленные, едва не обиженные, Антон любит всей своей душой и в этот момент даже больше, чем когда-либо. Арсений одобрительно хмыкает на выпад и тут же делает свой ход — хватает Антона за край толстовки и тянет на себя, заставляя сесть обратно и вжаться всем телом в себя. Антон судорожно выдыхает и чувствует, как ловкие руки стягивают с него верхнюю одежду. И именно в тот момент, когда Арсений припадает к его груди, за дверью кто-то резко дергает ручку. — Эй, Шастун? Антон испуганно замирает, глядя Арсению в глаза и полностью полагаясь на него в этой ситуации. Антону кажется, что их шумное дыхание и бешеный пульс слышны даже в коридоре, поэтому теперь боится подать голос — он уверен, что тот его подведет, попробуй он сказать хоть что-то вразумительное. Арсений держится куда лучше, только цыкает чуть слышно, переводя дыхание, но спустя пару секунд спрашивает нарочито спокойно: — Какой из? — А, так ты все-таки там, — Антон-Захар за дверью, очевидно улыбается своей легкой находке. Он дергает ручку еще раз, ожидая, что теперь это принесет другой результат, и добавляет чуть громче: — Ты чего заперся-то? Арсений оглаживает медленно худой живот Антона, выбивая из него несколько тихих вздохов, а, когда сталкивается с гневным взглядом Антона, только улыбается. — У меня с братом… разговор серьезный, — говорит он, не выпуская Антона из рук. Антон-Захар не то смеется, не то раздраженно фыркает. — Фига вы интересные, конечно. — Это семейное... дело. — И говоря это, Арсений явно испытывает извращенное веселье, тогда как Антон краснеет только больше. — Нашли время. Ну, там, в общем, Макар зовёт, — поясняет, наконец, Антон-Захар с тяжелым вздохом, тем самым абсолютно не скрывая своего отношения ко всем этим затеям. — У него, как всегда, случился приступ любви к человечеству, и он хочет поболтать за жизнь с твоим малым. Бить никого не собирается, можешь за брата не ссать. Арсений закатывает глаза. — Мы скоро вернемся, скажи ему. Вы ещё расходиться не планируете? — Минут, через тридцать, наверное. Некоторые уже свалили. — Вот мы подойдем через полчаса, — говорит Арсений и притягивает Антона, чтобы поцеловать его оголенное плечо. Антон-Захар, вопреки ожиданиям не уходит так легко, а будто бы топчется на месте, все ожидая, что его вот-вот впустят. Антон слышит его приглушенное бормотание: — Что за разговоры могут быть такие долгие в одиннадцать ночи? Еще и дверь закрыли. Ты там не убил своего Антона? Почему его не слышно? Арсений снова прыскает со смеху куда-то в район чужой шеи, ведет осторожно кончиком носа по бледной коже и останавливается на скулах, прижимаясь щекой к щеке всего на секунду. Затем он спускается обратно, выцеловывая тело Антона с таким голодом, что даже сам Антон поражается. Антон, сдерживающийся всеми немыслимыми силами все это время, разом выдыхает все свои легкие вместе со словами: — Ради бога, свали уже, пожалуйста. За дверью пораженно замирают, явно не ожидая таких грубостей, но Арсений смеется еще громче, пока Антон краснеет от стыда и нетерпения, и Антон до ломающихся костей, до хрипа хочет в этот самым момент поймать его смех своими губами. — Да ладно-ладно, понял я, — пасует Антон-Захар примирительным тоном. — Болтайте, конечно. Но если Макар решит к вам наведаться, его никто не сдержит. Они вслушиваются вдвоем в удаляющиеся неровные шаги, после чего Антон все-таки успевает поцеловать последние отголоски смеха брата на губах, прижимаясь с таким же неутомимым голодом, который мучил его в начале вечера. Арсений веселится с этого еще больше, ухмыляясь прямо в поцелуй, и, подхватывая под ягодицы, удобнее усаживает сверху на себя. Арсений смеется ему в губы и притягивает ближе, продолжая раздевать и раздевается параллельно сам, медленно, играючи, будто все еще не может отвыкнуть провоцировать и изводить Антона даже в тот момент, когда он буквально весь и полностью принадлежит Арсению и касается его разгоряченной кожи своей не менее пылающей. Когда он перед ним открыт и полностью ему отдан. Но это не раздражает, Арсений такой, какой есть, и Антон его любит. Он пытается запомнить каждый короткий его жест, взгляд и каждый плавный взмах ресниц, чтобы навсегда знать Арсения именно таким и схоронить его образ в своем сердце трепетно и нежно. Арсений медленно ведет ладонью по его бедру, все выше и выше, а затем накрывает пах, вызывая непередаваемую реакцию Антона — тот почти всхлипывает от эмоций и возбуждения, хрипло стонет, пряча лицо в плечо брата, но неосознанно двигает бедрами навстречу. Они оба почти задыхаются. Одежды между ними становится все меньше, неукротимого желания — больше, и это похоже на безумие. Настолько хорошо и странно, Антон предполагал прежде, просто не бывает. Но Арсений целует его за ухом, целует волосы и, аккуратно приподнимая голову Антона, целует, наконец, губы, и только затем отстраняется ненадолго, тянется в сторону, доставая нужные вещи из своего рюкзака. Арсений направляет его, подсказывает и пытается быть спокойным, чтобы Антон хотя бы немного успокоился тоже, но это сложно, когда рядом Арсений, когда он знает, что они делают и что собираются сделать дальше, оба подписавшиеся на это абсолютно добровольно. — Ты, — голос Арсения низкий, — не передумал… теперь? Антон обнимает его сильнее и раздраженно шепчет: — Как же ты заебал уже, Арс. Арсений в ответ смеется понимающе, и эта улыбка на изломе отражается на губах самого Антона, когда они снова целуются. И, несмотря на пробегающий по спине моментами липкий страх, что ненадолго сковывает тело, Антон так непонятно, невозможно и несокрушимо любит Арсения в этот момент, что слова эти встают поперек горла острой костью, когда он собирается их сказать вслух. Антон любит его, и, наверное, этого достаточно для того, чтобы позволить случиться между ними тому, что сейчас происходит. Антон любит его, и он знает, что это неправильно настолько же, насколько неискоренимо в нем. И он целует Арсения так, словно ничего больше, кроме его губ, не имеет значения, словно совершенно не боится впредь и нет в нем ни грамма, ни крупицы сомнений и стыда — здесь и сейчас, между ними двумя, и на это совершенно нет времени; Антон отдается Арсению сам — телом и душой, каждой клеточкой своего существа, и он отдается Арсению так, как если бы ему пообещали: завтра никогда на них не обрушится. Ничего не будет после. Если только они — друг к другу. А новый день — всего лишь мираж, и он не наступит, делая их вновь такими же чужими и изломанными изнутри и по отдельности.

Всё, что мне когда-либо было нужно, — это ты. LP