Завтра я буду здоров

Daughter — Smoke (Дым) Linkin Park — Figure.09 (Фигура.09) System Of A Down — Lonely Day (Одинокий день) Seether — Words As Weapons (Слова словно оружие)

Мы вдыхаем дым. На этот раз дверей нет, лишь пробоина на крыше. Внутрь просачивается жизнь, о, небо, мы слепы, Мы медленно задыхаемся, мы умираем В заполненной дымом комнате. Daughter Держи меня запертым в твоем сломанном разуме. Seether

      Антон однажды спросил Иру: как вообще так вышло, что она обратила на него внимание? Он был далеко не самым красивым мальчиком в классе в те года со своими оттопыренными ушами и тощим телосложением. Нескладный, высокий. Антон был из тех одноклассников, к кому относились ровно и дружелюбно (и Антон был уверен, что по большей степени благодаря уважению к его брату), но общался в классе он буквально с несколькими людьми — с Позовым и пареньком по имени Ваня, который ушел после девятого класса, переехав в Москву.       Как правило, если кто-то из девчонок проявлял к Антону излишнее внимание, это случалось не из симпатии конкретно к нему, а в тех случаях, когда они хотели через него подобраться к Арсению. На игровой площадке, например, еще в далеком детстве, когда Антону было не больше восьми, девочки постарше все пытались подружиться с Антоном, чтобы обратить на себя внимание его старшего брата. Но Антон тогда дружить ни с кем, кроме Арсения, не хотел, а уж Арсения было сложно купить такими дешевыми фокусами.       А еще Антона одноклассница Оля, не сказавшая ему с первого года знакомства ни единого слова, внезапно зимой восьмого класса угостила его шоколадом. Молочным шоколадом с фундуком, кто бы устоял вообще? Затем она подсела к нему за парту на уроке химии, опередив Диму, и захотела работать с ним в паре во время лабораторной. Антон и Дима лишь недоуменно подшучивали над ней за ее спиной, ничего у нее лично не спрашивая, но уже тогда они были уверены, что Оля ведет какую-то свою игру. Антон все понял, когда через две недели после их недо-дружбы Оля самостоятельно вызвалась помочь Антону подготовиться к итоговым контрольным. У него дома. Не то чтобы Антон очень хотел, но отказаться он не смог просто потому, что был слишком мягок по характеру.       Она неловко сняла с себя изящные черные сапожки, запихнула шапку в куртку, которую затем повесила на свободный крючок. Пройдя в гостиную несмелыми шагами, Оля затем спросила, сжимая в пальцах ручки сумки: «А Арсений дома?».       Да, Антон все понял. В нем не затаилась обида или злость, только в голове мелькнула мысль: «Как я сразу-то не подумал?». Все встало на свои места, даже как-то на душе отлегло. До этого приходилось думать о том, что же Оле надо от него, больше всего пугала мысль, что он в самом деле мог бы ей нравиться. Не то чтобы это было бы так ужасно, но Антона совсем не интересовала она, как девушка, да и в отношениях он совсем ничего не смыслил. Это казалось ему тяжкой и занудной вещью, он не хотел в это лезть. Но все же он был прав, когда сам себе говорил, что Оля совсем не питает к нему теплых чувств. Было бы странно, если бы в него мог кто-то влюбиться.       Люди подкатывали к Арсению через Антона, словно пытаясь найти в его лице легкий обходной путь. Такое случалось не раз уже, но Оля была хороша — обхаживала его осторожно, заходила издалека, чтобы не спугнуть, потратила на это время и силы. Наверное, это достойно некоторого уважения. А Антон убеждал себя раздраженно, что совсем не заревновал брата при мысли, что он и Оля могли бы в теории сойтись. Честное слово, это было бы отвратительно, они были бы отвратительны вместе.       — Нет, ушел, — сказал тогда Антон совершенно будничным тоном и благородно сделал вид, что совсем не заметил, как Оля мгновенно сникла.       Арсений вернулся через несколько часов, заглянул мельком в гостиную поздороваться и скрылся затем на кухне. Когда он только зашел, Оля подскочила, как ошпаренная, бросая конспекты, приветствуя невпопад, называя свое имя. Антон видел, как напряжена ее спина и как дрожат руки. Ох, как эта бедная девочка была влюблена, как она была влюблена. Не она первая, не она последняя, подумал тогда Антон. И этот Антон еще не понимал, насколько они с Олей похожи — уже тогда они были в своей глупой влюбленности почти одинаковы.       Арсений взглянул на Олю мельком, улыбнулся расслабленно, словно ничего абсолютно не замечая, посмотрел затем на Антона и скрылся за дверью. Тяжелый вздох вырвался из девичьей груди, наверное, против воли, потому что Оля резко смутилась от собственного поведения и помрачнела. Они продолжили заниматься, но объясняла теперь она плохо, сама путалась в формулах и уравнениях, а Антон не упрекал, молча благодарил ее за то, что она вообще решила этим заниматься, что не бросила все, как только ей разбили сердце. Сложно, наверное, было в тот момент собраться с мыслями. Он одновременно немного ее ненавидел, но и понимал. Странное чувство.       В понедельник в школе Оля с ним даже не поздоровалась. Больше ни разу не подсела во время урока и никогда не помогала с учебой. Антона это устраивало абсолютно — он не привязывался к лишним людям. А Дима с Ваней с этой ситуации просто откровенно поржали, ведь еще сразу сказали, что на дрыщавого Шастуна только больная и посмотрит.       Антон был согласен с ними, даже не обижался, смеялся на это вместе с ребятами. А Ира не похожа была на больную. Он совсем не верил, что может быть ей интересен. Именно он, а не родство с Арсением. Он. Антон. Серьезно? Чем, блядь?       Поэтому он долго трусил, отмахивался от Позова, уверенный в том, что ей от него просто что-то нужно. Только Ира ничего у него не просила, не пыталась подружиться, не улыбалась заискивающе, когда их взгляды встречались. Она просто иногда смотрела на него, и взгляд ее был странным, очень странным. И Антон поверил ей, он понял, что Ире совсем нет дела до Арсения, она смотрела только на него и поцеловала его сама.       А многим позже он спросил ее все же: как же вышло, что она обратила на него внимание?       — Твой смех, — сказала она так просто. — У тебя такой смех… легкоузнаваемый. Не знаю. Он почему-то всегда выбивался из всего спектра звуков: мог смеяться весь класс, но твой смех всегда был другим. Как бы… Мы даже не общались, а я узнавала его безошибочно, даже если слышала с другого этажа. И… меня раздражало это, да. О, ужасно раздражало! Я так бесилась внутри себя, мол, хватит ржать уже, когда ты заткнешься только! А потом… я и сама не заметила, как наступил момент, когда я стала выискивать твой смех в каждом уголке школы.       Антон зачем-то вспоминает это, когда стоит на мосту, куда его позвала Ира. Она прилетела из Москвы только вчера ночью, коротко сообщила Антону об этом по смс, а следующим утром уже назначила встречу в немного странном для него месте. Антону показалось, что голос ее был напряжен, но девушка ответила, что все хорошо.       — Что случилось? — испуганно спрашивает Ира, увидев фингал под глазом. Она смазано целует его в щеку, смотря настойчиво и встревожено.       — Да это…       — Подрался?       — Ну типа… По пьяни сам нарвался.       — Накидался сильно? Смотрю, не очень скучал.       — Эй, не надо вот, бля…       — Да ладно. — Ира смеется, хлопая его по плечу. — Господи, я же шучу. Успокойся. Когда я тебя пилила в этой жизни, скажи.       Она отходит на шаг, опирается легонько локтями на перила. Антон смотрит на нее, неловко улыбаясь. Он чувствует, что что-то не так. Ира молчит, а Антон встает рядом.       — Это место, — начинает вдруг она, разглядывая крыши домов вдалеке. — Я хотела увидеться именно здесь. Раньше я обожала это место. Знаешь, почему? — Повернув голову к нему, она говорит уже тише и будто бы менее уверенно. Ее светлые волосы, распущенные и уложенные в аккуратную прическу, слегка прикрывают левый глаз. Антон молчит, но сердце его почему-то бьется с необъяснимым волнением. — Именно на этом мосту ты впервые…       — Сказал, что люблю тебя, — внезапно вспоминает Антон. Ира улыбается, обнимая его за плечи. Ее руки теплые, а прикосновения такие мягкие, нежные.       — Да, — говорит она, — я была так счастлива.       Я тоже думал, что счастлив, проносится у Антона в голове бегущей строкой. И так хотел, чтобы счастлива была ты. Ира задумчиво водит пальцами по его руке, все смотрит куда-то в неопределенное место, а потом прикрывает ненадолго глаза и говорит:       — Я бы могла рассказать тебе, как у меня дела и восторженно рассказать о том, как мы с папой провели время. Но я… хочу сказать не это. Прости, я понимаю, что тебе это не понравится. И я долго откладывала. И много думала обо всем, пока была в Москве. До этого тоже, конечно. Я… — Ветер ненадолго поднимается, разнося пыль по асфальту тучными клубами. Ира на него все еще не смотрит, будто говорит сама с собой. — Я так люблю тебя, ты ведь знаешь, да? И я так устала ждать, пока ты тоже полюбишь меня. На самом деле меня полюбишь в ответ. Я думала: всего лишь нужно быть рядом, быть в твоей жизни и любить тебя. И тогда…       — Я люблю тебя, — хрипит Антон слабым голосом, осмелившись перебить.       Вид у него абсолютно потерянный. Хотя, наверное, в последнее время все к этому и шло. Он просто пытался этого не замечать, пытался убедить себя, что все как обычно, что все нормально хотя бы между ним и Ирой.       — Нет, Антон, не надо, — Ира касается его руки второй ладонью, прося помолчать, и так же быстро прерывает тактильный контакт, отступая на шаг. Антон видит, как ей тяжело. Антон ненавидит себя за это и за все остальное тоже. — Это ведь неправда.       — Погоди, Ир, стой, в смысле...       Этого не должно было случиться, думает он. Как он, блядь, допустил это?       — Когда-то я верила, да, но потом как-то смогла понять, что… Я не злюсь, о боже, нет. Чувства нельзя навязать. Я знаю. Я не понимаю только, зачем ты так долго врал. Я бы могла подумать, что ты хотел популярности, но… я видела, что тебе это не очень нравится. В чем дело тогда? Зачем ты так долго притворялся, мучил себя?       У Антона от этих слов внутри все переворачивается вверх дном. Дрожащие губы выдают его волнение, которое он с силой пытается спрятать внутри. Несмотря на то, что во рту моментально пересыхает и словно поперек горла встает ком, он говорит:       — Я не мучил, Ир. — Он говорит: — Ира, нет. Все не так. — Берет несмело в ладони ее лицо, словно ожидает сопротивления, и мягко целует в подбородок, а затем в лоб. — То, что было между нами… лучшее, это охуенно. Я люблю тебя, — шепчет он, глядя ей в глаза, целует в губы, прижимаясь всего на секунду. — Люблю. Может быть… да, не так, как ты того хотела, но я правда тебя люблю. Ты очень мне дорога. Ты…       — Как ни странно, сейчас я верю тебе. — Ира тихо смеется, отворачиваясь от Антона мягко, сбрасывая с себя его руки. — Ты всегда относился ко мне так… наверное, наши отношения можно было назвать идеальными. Ты смешил меня, ты слушал меня, ты мною гордился и обо мне заботился. Ты такой классный, черт, как так вышло, что ты не можешь любить меня? У нас все могло быть так…       Антон жмурится, как если бы сдерживал слезы.       — Я знаю, прости.       — Теперь наши отношения токсичны для нас обоих. Я вижу, что сложно и тебе, и мне. Поэтому… ты понимаешь ведь? — спрашивает она у него почти жалобно. — Я бы могла предложить остаться друзьями, но это звучит так избито и тупо. Не думаю, что у нас могло бы получиться. — Антону жаль это слышать, но он понимает, что она права. Да и друг из него, наверное, не лучше был бы. Антон молчит, хотя отчаянно хочет что-то сказать, он очень хочет взять себя в руки и «быть мужиком», чтобы спокойно закончить разговор, чтобы Ире все объяснить без лжи и виляний, чтобы не дать ей тянуть все одной. Но он, блядь, молчит, а Ира бросает на него взгляд и словно от этого ежится едва заметно, говорит затем: — И я… скоро улетаю в Москву. Я поступаю в Москве. Мы хотели учиться здесь, я помню, но… так будет лучше. И папа рад. Я, правда, думаю, что так будет лучше.       — Я буду скучать, — говорит Антон. — Ты права во всем, так и правда будет лучше. Но я буду скучать.       Ира улыбается в ответ, но Антон не может понять, болезненная ли эта улыбка или же она и в самом деле видит в его словах что-то хорошее и приятное для себя. Ира на секунду сжимает его пальцы в своей ладони и отпускает.       — Я тоже, — шепчет Ира. — Я верю. Спасибо.       Все слова, что он хотел бы ей сказать, все чувства, что он бы попытался до нее донести — все оседает горечью на языке. Тяжелые мысли придавливают его к земле. Ира стоит в двух шагах, но словно на другом конце света такая далекая и родная, заламывает пальцы, цепляясь взглядом за редких прохожих и покачиваясь, словно теряя равновесие, а затем она вдруг бросается навстречу, обнимая Антона за шею крепко-крепко. Он только успевает руки расставить в стороны, чтобы не задеть, улавливает запах ее дорогих итальянских духов, которые всегда ей так чертовски шли, и слышит у самого уха тяжелый надрывный вздох, словно из Иры воздух силой выбили. Ее губы прижимаются в последний момент к щеке, неловко мажут помадой, после чего Ира отстраняется и тянет на лице странную улыбку.       — А теперь, чтобы избежать сопливых прощаний, я просто уйду, ладно? Я пойду в ту сторону. Так что… ну… в общем, пока.       Она поправляет волосы, как если бы собиралась подниматься на подиум, плечом только ведет едва заметно и медленно разворачивается туда, откуда и пришла. Антон кивает, прощается немного бессвязно и провожает взглядом потерянным совсем. Когда Ира останавливается в трех метрах от него, он нервно закусывает губу и всем телом напрягается.       Ира оборачивается к нему полубоком.       — Скажи, ты… — она смотрит на Антона, а он хочет умереть под этим взглядом в эту же секунду. — Ты любишь кого-то, да? Кого-то другого?       Антон молчит. И это идеальный шанс признаться ей во всем и сразу. Но он молчит. Боится, как ребенок, боится, черт возьми. Ира ждет минуту и не торопит, но потом как-то по-другому улыбается — мягко, но с горечью. Она и по взгляду его читать умеет, поэтому говорит:       — Понимаю. Ничего, не стыдись этого, пожалуйста. Это нормально и... Я… я бы хотела с ней познакомиться.       И она уходит, оставляя его без обвинений, каких он определенно заслуживает, уходит, словно прощает, хотя это то, чего он не заслуживает точно. Она идет легкой манящей походкой, а Антон смотрит на нее до тех пор, пока она не скрывается из виду, стоит неподвижно и думает: вот пиздец. Так все и заканчивается у них.       Дома его никто не ждет, он об этом знает, потому что еще утром Арсений свалил со словами, что не вернется до завтра. У них с Матвиенко намечается что-то грандиозное, что именно, он не уточнял, а Антон не особо-то интересовался, потому что Арсений был слишком красив в своей клетчатой летней рубашке, и Антон все еще не мог перестать думать об их разговоре вчера и о том, с какой странной и почти незнакомой ранее заботой Арсений прикладывал лед к его подбитому глазу.       Поэтому Антон делал все, что угодно, лишь бы не смотреть на Арсения и уж тем более — чтобы не встречаться с ним взглядами.       Голова нещадно болела, тело ломило, как будто по нему трамвай проехался на полной скорости, а Дима строчил в ватсапе и вк какую-то хрень, сродни извинениям напополам с восторженными восклицаниями о том, как жизнь прекрасна и как он счастлив. Антон отвечал ему невпопад, но пообещал позже перезвонить. Тянуло блевать, но как только он запирался в ванной, склоняясь над унитазом, ничего не выходило. Он проспал буквально несколько часов и сам не знал, зачем проснулся так рано. Просто встал случайно и тем самым успел застать брата, как раз собирающегося куда-то.       Все как всегда. Арсений вел себя как обычно невозмутимо и даже не прокомментировал ни единым словом ни его внешний вид после «драки», ни сам факт того, что он пришел домой лишь к утру и нетрезвым. Арсений был слишком сосредоточен на своих делах. Крутился у зеркала, ходил из комнаты в комнату, словно и не замечая Антона. Антон не был против даже, хотя ему показалось, что уж слишком часто брату на телефон приходили сообщения от кого-то, из-за чего в голове промелькнула случайная мысль, кольнувшая где-то внутри: а не появилась ли у Арсения девушка? Все-таки с последней Евы прошло уже достаточно времени. Обычно он не затягивал.       Спрашивать об этом не хотелось. Да и вообще ничего. Просто тошнило, и казалось, что дело далеко не в похмелье. Выблевать бы всего себя, а затем начать все с чистого листа.       И Антон возвращается в уже почти привычную для него квартиру после встречи с Ирой, понимая, что с утра ничего словно не изменилось — снова тошнит и снова не хочется совсем ничего.       Когда-то Антон бы подумал, что жизнь с ним несправедлива, однако теперь он абсолютно точно и ясно понимает, что и он также не был справедлив c людьми, которые его окружают. Ни к друзьям, ни к родителям, ни даже к самому Арсению, ведь он и в самом деле всегда во всем винил только его, как будто он сам никогда не проебывался. И к Ире он не был справедлив больше всего. Она любит его и любила раньше, но Антон, хотя и был с ней, наверное, думал, что имеет право отыгрываться на ней за свои страдания.       Она была его, но он никогда полностью ей не принадлежал – ни мыслями, ни телом. Ее вины в том, что он ебанулся, нет и не было, она поддерживала его всегда и многое ему прощала, даже в те моменты, когда Антон сам готов был себе двинуть. Она всегда была на его стороне и ни на одну секунду, никогда не дала ни малейшего повода усомниться в ней. Кажется, она была лучшей девушкой из всех, какую только можно было бы пожелать.       Ира никогда его не предавала. Антон предавал ее — и не один раз. Почему-то он прощал себе эти промашки и все равно продолжал приходить к ней так, будто бы имеет право на это.       Теперь уже точно не имеет. Ему не хватило смелости и силы воли отпустить Иру. Ире хватило. Она молодец. Он всегда знал, что она сильнее и мудрее его. Как бы он хотел сказать ей правду, вымолить прощение за все, возможно, даже попросить совета, как быть со своей жизнью.       А она уедет в столицу строить свою прекрасную жизнь. Ира добьется всего, чего хочет, потому что так было всегда, потому что она невероятная во всех смыслах, и такую девушку Антон уже больше никогда в своей жизни не встретит. Она была всегда слишком хороша для него — об этом знали все. Это замечали все, кроме нее самой. Наконец-то, и она поняла эту простую истину. Ира влюбилась в Антона, когда они учились в седьмом классе, теперь пришло время отпустить свою детскую влюбленность и пойти дальше.       Если бы и Антон так мог.       Говорят, первая любовь обязательно должна закончиться несчастливо, чтобы подарить жизненный опыт для будущего. И эта сранная мысль не дает Антону покоя, ведь он и сам знает, что у них нет будущего, но думать об этом не становится легче, несмотря на время и возраст, несмотря на все обстоятельства.       — Какого черта… Антон! — Арсений кричит еще с прихожей, когда только успевает хлопнуть входная дверь. Звенит связка ключей, падая на комод у зеркала, а затем в тишине квартиры резко вжикает расстегивающийся замок молнии — видимо, Арсений снимает куртку.       Антон, сидя на кухне, упирается одним локтем на столешницу, другим — в собственное подогнутое колено. Он выдыхает медленно, но нервно, совсем ничего не видит за окном сквозь дождь в потемневшем небе.       — Я же говорил: кури на балконе! Я тебе… Антон, эй, слышишь…       Арсений появляется в дверях почти сразу, чуть помятый, с влажными волосами и в свободной желтой футболке. Он останавливается прямо на пороге, упершись ладонью в косяк, смотрит на Антона раздраженно, морщит уставшее лицо. Антон неловко тушит сигарету в пустом стакане, как будто бы это могло снять с него любые обвинения.       Типа: с чего ты вообще решил, что это я курил, посмотри, у меня в руках ничего нет, и ты ничего не сможешь доказать.       Антон слишком долбаеб, чтобы подумать заранее о том, что брат может вернуться так не вовремя. Но Арсений не ночевал вчера дома, поэтому он на некоторое время и забыл о том, что тот может вернуться, в принципе.       Весь день Антон провел за подготовкой к сранным и вообще ненужным ему экзаменам; выходить на улицу под дождь не хотелось совсем, да и не то чтобы были другие дела и цели. Дима, конечно, предлагал залить расставание алкоголем, но на это даже не было сил, желания тоже. Антон не ныл и не убивался в депрессии, он просто чувствовал себя паршиво, но пытался отвлечься чем-нибудь до самого вечера.       Покурить на кухне он решил случайно. Всего один раз. Антон всегда был невъебенно везучим.       — Не отвертишься. Какого черта? — словно строгая мамочка, поймавшая сына за курением впервые, Арсений разглядывает брата, скрестив недовольно руки на груди.       Антон усмехается криво и пожимает плечами. Ну дебил — что дальше? Как будто для кого-то новость. Проебался, да, что сказать.       — Эй, что опять-то? — вдруг спрашивает Арсений, меняя выражение лица. Он смотрит брату в глаза и проходит в комнату на несколько шагов. — Все в порядке?       Судя по виду, думает Антон отвлеченно, кое-кто неплохо так пил прошлой ночью, возможно, и сегодня днем. Под глазами у Арсения залегли едва заметные темные круги, волосы находятся в беспорядке после улицы, но тот факт, что одежда его осталась сухой, говорит о том, что он не добирался домой на метро или пешком. Либо такси вызвал, либо из друзей кто-то подвез. Арсений был с Сережей, а может и не с ним, это, в принципе, не должно быть важным.       Антон хочет протянуть к нему руку, чтобы коснуться, но он только вертит между пальцев зажигалку, снова пожимает плечами, словно бы совсем не понимает, о чем речь, но на деле просто не знает, имеет ли смысл говорить. Какая будет реакция? Знать не хочется. Но слишком хочется узнать в это же время. Антон говорит:       — Мы с Ирой расстались.       — О, ого, — почти с улыбкой отвечает Арсений, приподняв брови вверх. Уже в следующую секунду он откидывается на диване около обеденного стола. — Неужели она тебе все-таки надоела? Хотя, судя по твоему лицу, это ты ей надоел, да? Да? Ну и как оно, что скажешь? Твоя первая девушка, первый разрыв.       На несколько долгих секунд Антон абсолютно теряется от такого напора и от этого взгляда. Брат смотрит на него, словно ожидает услышать самую лучшую и захватывающую историю в своей жизни, а сам Антон не то чтобы собирался это подробно обсуждать. Да и говорить нечего.       Антон уже тянется к сигаретам, но мысленно бьет себя по рукам, вспоминая, что они не на балконе и лучше не стоит испытывать судьбу дважды. В горле немного першит, поэтому Антон осторожно прокашливается, отводя взгляд в сторону.       — Ну. Я… Не очень приятно быть брошенным, вообще-то. Хотя тебе-то откуда знать.       — То есть,— усмехается Арсений, — ты, типа, в серьез считаешь, что меня никогда не бросали?       — Бросали?       — Разумеется, — он кивает, говоря таким тоном, словно хвалит ребенка за то, что тот смог запомнить собственное имя.       Об этом Антон и не думал раньше. Казалось, что такое априори невозможно. В его голове информация не укладывалась. Он хмурится, словно не верит словам. Говорит почти насмешливо, со стуком ставя зажигалку вертикально:       — Ну ты же такой весь из себя красивый, умный, галантный и вообще молодец, что пиздец.       — Абсолютно верное замечание, — смеется Арсений, подаваясь чуть вперед с этими словами. Он опять смотрит так, словно душу нахрен из тела выворачивает. — Я конечно потрясающий, да, хорошо, что хотя бы здесь у нас нет разногласий.       Антон хочет прикусить себе язык. И Арсению он бы тоже язык с удовольствием прикусил, черт возьми. Не о том думаешь, идиот, корит он себя, не ведись опять на всю эту муть. Вообще не до этого.       Арсений, словно бы воодушевившись, заинтересовавшись данной темой еще больше, продолжает уже громче:       — Но даже меня — представь себе эту шокирующую вещь — бросали девушки.       — Невероятно просто, — язвит Антон, хотя выходит так себе. — И кто эти ненормальные?       Арсений смеется, делая неопределенный жест рукой в воздухе.       — Тебе имена перечислить, что ли? А, ты хочешь за меня мстить, я понял. Думаешь, я всех вспомню? Одну вот Рита звали, она порвала со мной прямо у входа в кинотеатр. Мы собирались на «Оно». Фильм говно, кстати, в итоге я его с Ильей смотрел. А Эльвира… или Эльзара… ну вот она бросила меня на катке, я тогда от неожиданности даже упал, ногу вывихнул. О, еще была Женя, эта штучка предложила остаться друзьями прямо после секса, представь! — восклицает он, но в голосе нет ни грамма сожаления или обиды. Ему весело, и это веселье видно за версту. Антону этот разговор нравится все меньше.       — Надо же, и ты не безупречен.       — Кто сказал? — показательно хохлится Арсений. — Просто они сами осознали, что меня не достойны, это ведь и так понятно.       — Ну да, точно, что это я.       — Ну а ты-то чего? Нюни распустил?       — С чего, блядь, взял? Я просто случайно закурил здесь.       — Ага, — кивает он. — И сидишь грузишься.       — Ну… знаешь ли, мы так-то долго были вместе.       — Вы даже не женаты были, детей общих нет — красота, радуйся, что пронесло! Два года не такой уж долгий срок. В жизни у тебя еще столько расставаний будет, если станешь из-за каждого так убиваться, и до тридцати не дотянешь. Оно тебе…       — Ты с Альбиной, — зачем-то вспоминает Антон, — тоже долго был.       Арсений смотрит несколько секунд на него, как на идиота, словно бы все пытается вспомнить, кто вообще такая Альбина.       — Не очень, — отмахивается он затем. — Да и когда это было, боже, нашел, что вспомнить.       — Ну просто тоже твоя первая… девушка. Тебе вот легко было с ней расстаться?       Арсений безразлично пожимает плечами и говорит с большой неохотой:       — Это ведь я ей изменил, так-то. На тот момент все уже в ней перестало мне нравиться, и я спокойно отнесся к тому, что она все узнала. Кстати, вот, она меня тоже бросила, еще одна в коллекцию.       — Это не считается вообще, — ворчливо отвечает на это Антон, но затем, чуть погодя, обдумывая тщательно этот вопрос и его формулировку, он спрашивает: — Тебе совсем было плевать? На нее и на ситуацию?       Арсений на секунду на самом деле призадумывается, пройдясь взглядом по комнате. Он прикладывает палец к губам, говоря:       — Ну… вообще-то… да. Думаю, да.       — Ты ее не любил?       — Господи, ну конечно, нет! Какая вообще любовь в шестнадцать лет? И ты что, серьезно думаешь, что любил Иру?       Арсений улыбается почти ядовито, опуская обе руки на поверхность стола, сцепляя в замок строго так и плавно, словно у них начался внезапно прием у психолога. И кто из них кто? Антон думает: бля, бесишь. Антон молчит, потому что не знает, что ответить. Не хочет говорить правду, которая звучит паршиво и жалко, но и врать, ему кажется, он попросту не сможет. Вот и молчит. А Арсений все по его лицу читает, слов ему и не надо. Прямо как Ира, чтоб его, неужели у Антона действительно каждая мысль и эмоция на лбу написана?       — Какой бред-то, Антон, не будь таким наивным.       Антон взрывается негодованием.       — А почему нет? Чисто в теории — почему нет? Ты думаешь, что если ты никого никогда не любил, то и все остальные не способны? Так, что ли?       — Нет, я про теорию ничего не говорил. Я имею в виду именно Иру, ведь о ней сейчас разговор. Может, я просто умею наблюдать и делать выводы? И я вижу, что ты просто не мог ее любить. Ты был к ней в некотором роде привязан, как привязываются к домашнему коту или попугаю. И конечно ты привык, что она всегда рядом, под боком, часть твоей жизни. Но это не те чувства совсем. И думаю, Ира это тоже понимала. Наверное, это все понимали, кроме тебя.       — Иди нахуй со своими выводами. Я…       — Ты ей изменил,— любезно напоминает Арсений. Затем он поднимается с дивана и уходит в соседнюю комнату — в свою спальню, — не закрывая за собой дверь, что означает: разговор не окончен.       — Она об этом не знала, — кричит ему вслед Антон, насупившись так, словно именно Арсений был виноват в том, что это тогда произошло. По сути, если так подумать, то в этом есть своя логика, но, разумеется, виноват был только он сам, и Антон уже с сотню раз успел себя мысленно казнить за то, что предал Иру еще тогда.       — Тебя это не очень оправдывает, — доносится насмешливый голос из другой комнаты.       Чертовски резонно. И не поспоришь. Но Антон зачем-то добавляет:       — И это было один раз, только один раз. В гребанном Берлине и по пьяни, черт.       — О, так вот, как это произошло. — Голова Арсения появляется в дверном проеме, тогда как сам он теперь стоит около зеркала в прихожей. Он улыбается. — Интересно. Но… разве только один?       — Один.       — А я?       Антон едва воздухом не давится. Он прячет, прячет, очень старается скрыть все свои эмоции в этот момент, но и не уверен совсем, насколько это выходит удачно. Брат мелькает время от времени в проходе, потом снова липнет к зеркалу, а Антон все надеется, что тот отвлечется на что-нибудь основательно — на себя великолепного, например — и забудет об Антоне и обо всем нелепом разговоре, в целом. Но Арсений не забывает. Он поглядывает на него хитрым пронзительным взглядом, в котором искрами трещит интерес напополам с ядом.       Он не забывает и не дает путей к отступлению, когда, наконец, припадает плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди так же, как и совсем недавно, когда только пришел домой. Только теперь он не злится. Теперь он ведет себя так, будто игру захватывающую нашел. И ставит одну ступню ноги на другую, склонив голову.       — Ну и?       — Ничего не было, — слабо выдыхает Антон.       Арсений громко прыскает, словно услышал что-то совершенно глупое.       — Не приди Серега тогда так не вовремя, ты бы сейчас так не сказал, — говорит он сладко, почти ласково, словно ребенку сказку на ночь рассказывает. От этого ужасного сравнения Антона невольно передергивает. — Ты не был против, напомню тебе. И я бы разложил тебя прямо на этом чертовом столе.       И так, блядь, смотрит. Сука, этими глазами невозможными просто. Он заканчивает предложение опасным и жарким полушепотом, подходя чуть ближе, и ладонью ведет по чистому лакированному столу несколько раз как будто с заботой.       Становится жарко, душно. Антон сглатывает от страха и неожиданности, резко отстраняется от стола, припадая к спинке стула так, словно этот самый стол мог самостоятельно причинить Антону вред. В висках набатом гудят ругательства, но он едва может найти в себе силы, чтобы сказать как можно тверже:       — Нет.       — Нет? — с искренним удивлением на лице переспрашивает Арсений. И это его вопросительное «нет?» звучит так невинно, безобидно, как если бы он уточнял, умеет ли Антон кататься на роликах. Нет? Ну ладно, никогда не поздно научиться.       Арсения хочется. Его, блядь, просто хочется — всего и сразу. Целиком. Навсегда. И не делить ни с кем.       В эти минуты Антон снова борется с этими позывами, для чего-то пытаясь противоречить всему тому, что до этого они уже обсуждали. И дело не в непроходимой тупизне, хотя и в этом он безусловно преуспел. Просто брат говорит все это так…и смотрит, словно уже всем миром владеет. И нет в его голосе ни капли сомнения. И раздражает то, что Арсений уже заведомо считает, что Антон просто не имеет права отказаться. Знает.       Его первая любовь. Да, говорят, первая любовь обязательно должна закончиться несчастливо.       Он дышит рвано и мелко, глотая воздух короткими порциями, нервничает страшно, злится. У него едва пальцы не дрожат от напряжения, когда он буквально шипит в ответ:       — Нет. И ты этого больше не сделаешь.       — Почему это ты так уверен?       — Потому что, Арс, блядь, Арс! — Антон вскакивает с места, толкая Арсения в плечо ладонью, а затем сам же отскакивает, словно ударной волной его снесло, тогда как сам Арсений продолжает стоять все там же, чуть ли не нависая над ним. Антон буквально падает обратно на стул, от чего тот неприятно ножками проходится по кафелю. Скрип глушит. — Я… твой брат! Ты, блядь, мой ебанный брат! — Такой злости, такой дикой агрессивной злости, вспыхнувшей моментально, Антон не помнит в себе уже давно. — Так что, блядь, заткнись! Иди нахуй, заебал, хватит играть в свои ебнутые игры.       Арсений вскидывает голову еще выше, как будто бы пытается разглядеть само небо, улыбаясь при этом по-хищному, словно собирается нападать на загнанную в угол жертву.       — Братья, м, кажется, мы это уже проходили, не думаешь? Ничего себе информация, это все, конечно, меняет, — тянет он издевательски, покачивая головой, изображая мнимое сожаление. — Почему ты не сказал этого раньше? Например, — голос моментально становится грубее и тише, — когда раздвигал передо мной ноги и лез языком в мой рот?       Антона пробирает до мурашек, а жар гнева сходит с него так же быстро как накрыл до этого, он сгибается пополам на стуле, как если бы у него внезапно прихватил резким спазмом живот. Голову низко-низко опускает, глаза прячет. Он сразу понимает — Арсений бьет как можно больнее в ответочку за его недавние слова.

— Просто мне трудно смириться с тем, что ты на самом деле уже не ребенок. — Странно, что ты заметил это сейчас, а не когда лез мне в штаны.

      Честное слово, ебанутость всего происходящего зашкаливает.       Антон дрожит перед ним, словно осенний пожелтевший листок, и благоговейно позволяет топтать себя раз за разом. Арсений делает так даже не из злости или отвращения к нему, это всего лишь часть его противного характера, который требует, именно требует хотя бы время от времени язвить и колоть в самые чувствительные точки. Антон это знает. Антон любит даже это.       Раньше, еще в конце младшей школы, когда Антон впервые задумался о влюбленности, он думал, что любовь — это когда просто хочешь взять понравившуюся девочку за руку и предложить купить мороженое. Он думал, что любовь — это улыбки и поцелуи, это когда ты носишь вместо нее ее книги и портфель, пока она болтает о какой-то несусветной ерунде, а после школы зовешь ее гулять.       Тогда это казалось простым определением, которое он сложил в своей голове, склеил, можно сказать, по частям не без помощи Димы и еще нескольких мальчишек со двора. Он думал: этого достаточно. Он думал даже, что любит Юлю, что была на год младше, потому что в какой-то момент она поделилась с ним крекерами, а затем они выяснили, что оба без ума от мультсериала «Аватар: Легенда об Аанге», который тогда еще крутили по Nickelodeon.       Обсуждая персонажей и любимые серии, они иногда даже ходили домой вместе, тогда-то Антон подумал, что любит Юлю, ведь они вели себя почти так же, как ему рассказывали ребята. Только и того, что не целовались еще, но Антон-то и не пытался даже, ведь не знал, как. Возможно, если бы он попытался ее поцеловать, она была бы не против. Антон думал, что любовь — это приятно проводить с кем-то время.       Ага.       Блядь.       Теперь Антон видит, что любовь — это, прежде всего, принятие человека вместе с его недостатками, с его странностями, взглядами, принципами, как бы сильно они не отличались от твоих собственных. Любовь — это труд, тяжкий, иногда совершенно неблагодарный, но необратимый. Это долгий путь сквозь заросли колючих кустарников, сквозь моря, пустыни, через острые скалы, по ветрам и снегам. Любовь — это пиздец. И если бы у Антона спросили его мнение, он бы никогда не захотел любить добровольно.       Только его, разумеется, не спросили.       — Бля, Арс… — негромко произносит Антон, жалобно, почти виновато, все еще упираясь носом в собственные колени. Дыхание слишком громкое. Мысли слишком слабые. — Хватит… просто перестань.       — Почему? — не унимается Арсений. — Аргументов против нет потому что, да?       Антон молчит, вместе с ним молчит и вся квартира. Но в голове гудит раздражающий улей, который ни перекричать, ни упорядочить, только пытаться снова ориентироваться во всем этом хаосе. А он опять не может.       Вцепившись пальцами в волосы на голове, Антон резко выдыхает и поднимает взгляд. И в этих глазах все.

У твоих глаз самая грустная зелень. У твоих глаз самая красивая боль.

      Арсений меняется в лице, стирая улыбку, нахмурив еще больше брови. Они молчат не больше тридцати секунд, глядя друг на друга, но это так сложно в этот момент. Воздух становится таким тяжелым, что дышать в самом деле больно. Антон губы поджимает только сильнее, чтобы не сказать лишнего.       — Ладно, — говорит, почти шепчет внезапно Арсений без какого-либо намека на былой задор. Он говорит: — Извини.       Это звучит так искренне, что начинает покалывать кончики пальцев. Арсений извиняется. Господи, Арсений так редко говорит «прости», что в это и верится с трудом.       Арсений разрывает зрительный контакт первым, просто отворачивается, уходя к кухонным тумбам, топчется рядом, будто пытаясь вспомнить, что он собирается делать. Он не оборачивается к Антону, но спрашивает без напора:       — Может, хочешь поужинать?       Антон теряется. Он не понимает, имеет ли виду Арсений просто прием пищи или романтический ужин на двоих. Второй вариант вообще выносит мозг, кажется абсурдным, но почему-то парень имеет крохотную мысль, что это все же может быть верным вариантом.       Антон не уточняет. Он говорит сам себе: не важно. Его начинает подташнивать, когда разум подбрасывает любезно воспоминания о том, как совсем недавно он сидел на этом столе, а Арсений… И Арсений чертовски прав — если бы не Матвиенко, Антон бы не смог сказать, что ничего не было. Он бы не сказал тогда ему «нет». Он бы не смог. И теперь за этим же столом они каждый день завтракают или ужинают. Антон говорит сам себе: неважно. А вслух произносит:       — Нет, я пойду спать. — Поднимается со стула, прихватив сигареты и зажигалку. — Спокойной ночи.       Он говорит себе сам: неважно. Но это, блядь, самое важное, что у него сейчас есть.       Когда Антон думает об Ире, его мысли и чувства в который раз двоятся. Раньше Антону было легко с Ирой, она становилась утешением, спасением от всех невзгод, связанных с братом. Антон использовал ее, хотя и убеждал себя, что это не так, и нет ничего подлого с его стороны, ведь он любит Иру и хочет быть с ней. Он и правда верил в это, ведь это казалось очевидным и верным, но каждый раз все равно ходил с ума от других, запретных мыслей. Он надеялся: это вскоре пройдет, это просто легкое помутнение, связанное с переходным возрастом.       И все будет нормально.       Но прошло два года, а в итоге он и в самом деле все же не смог полюбить Иру так, как она того заслуживает. И ситуация сильно усугубилась, больше не было спасения и умиротворения в их отношениях. Ира как всегда абсолютно права — они друг для друга стали токсичными, поэтому просто необходимо было пресечь все на корню как можно скорее. Антон бы не смог, он всегда во всем трусит. Он всегда сомневается и находит десятки и сотни причин отложить решение на некоторое время, чтобы обдумать все по новому кругу. Так себе качество, учитывая то, что принимать решения все же необходимо, но Антон совсем не умеет это делать.       Ира всегда все тащила на себе, думает он. Теперь ей нужен кто-то, кто возьмет на себя эту обязанность, позволив Ире просто быть собой; кто не будет от нее таить самое сокровенное и предавать ее чувства; кто будет боготворить именно ее, а не кого-то другого.       После всего этого их расставание видится в некотором смысле освобождением от кандалов, что они сами друг другу на ноги нацепили неосознанно и не желая этого. Они начали друг друга топить, поэтому им больше не по пути. И раз Антон не может Ире дать самого себя, то он не имеет права брать от нее хоть долю. И дальше обманывать.       Все логично. Все так, как должно быть. Антон, может, и идиот, но даже он умеет думать и анализировать, поэтому за это время размышляет обо всем этом по очереди и не один раз по новому кругу. А еще Антон умеет перед самим собой признавать свои ошибки, поэтому совесть за все это грызет его почти не переставая.       Чувство вины вплетается в него нитками под кожу, въедается намертво и движения сковывает. Оно шепчет ему на ухо, только он остается в тишине, о том, что он — урод самый последний, не заслуживающий прощения. О том, что хотел слишком много от жизни, тогда как сам ничего не готов был сделать. Надеялся, что все само решится и ему не придется лишний раз брать на себя ответственность за что-либо.       Отношения с человеком — это уже невероятная ответственность, но когда Антон подписывался на это, разумеется, он даже об этом не подозревал, в таком возрасте никто и не думает. Теперь же он четко осознает, что разрыв этих отношений — также выбор, за которым следуют определенные перемены и последствия, дополнительный стресс, которого Антону совсем не хотелось. Никому не хочется.       Все эти несколько дней Антон слоняется по квартире загнанным призраком, испытывая самый настоящий стыд за самого себя. Разумеется, он по Ире скучает — по ее запаху и голосу, по ее взгляду умному и даже по ее поцелуям нежным, хотя, Антон уже давно выяснил, что девушки в принципе по своей природе его мало привлекают. Он любил Иру по-своему, но он ее не хотел. У Антона есть глаза, и он прекрасно видит, что Ира шикарна во всех смыслах — у Иры правильные черты лица, хороший вкус и потрясающая фигура. Она умна и знает себе цену. Она выглядит ухоженно и дорого, она выглядит сексуально.       Но это понятие сексуальности, к сожалению, не вписывается в рамки самого Антона, потому что Ира, несмотря на все это, не могла разжечь в нем такого желания, которое без каких-либо усилий вызывал Арсений — просто существуя, просто находясь рядом.       Все так просто, ебануться можно. Но зачем так сложно-то?       И хотя он все же скучает по Ире, ведь очень уж к ней привязался, больше этого его гложут мысли о том, что он поступил просто отвратительно и за это, в принципе, может себя возненавидеть.       Он трусливо надеется, что чувство вины в какой-то момент перегрызет ему горло, и все прекратится. Он не хочет умереть, разумеется. Он боится смерти просто до ужаса. Но Антон так устал от всего и так запутался, что уже и не знает, плохо ли это — умереть и больше не думать о том, что правильно, а что — нет.       Антон вспоминает, как однажды одна из девушек Арсения, еще давно-давно, Альбина которая, сказала ему: «Твой брат — мудак, ты в курсе?». А он не лучше, так-то. Здорово. Семейная черта, что ли, только в кого, если родители вроде адекватные?       От конспектов и определений уже немного ведет, поэтому Антон откладывает учебник и думает: а нахрен все это? Как будто ему всрался этот долбанный менеджмент? Как будто ему это хоть капельку интересно?       После разговора вчера вечером на кухне Антон не смог уснуть, так и делал всю ночь что угодно, потому что сна не было ни в одном глазу. Затем он отключился к утру на пару часов, а когда проснулся, уже снова остался абсолютно один в квартире. Красота. Он так и хотел. Состояние не особого стояния у него так-то, поэтому он большую часть дня в привычной для себя манере просто бездельничает.       Арсений возвращается домой часам к одиннадцати вечера, а Антон притворяется мертвецом, забравшись с учебником на диван с ногами в своей нынешней комнате. Арсений вряд ли заглянет к нему, поэтому Антон почти спокоен.       Нихрена он не спокоен. За стеной брат репетирует свою сраную постановку, зачем-то вслух, и это абсолютно мешает Антону сосредоточиться. Это не дает думать ни о чем, кроме этого потрясающего голоса. Антон жмурится, накрывая голову раскрытым учебником едва не с шипением, а сам зачем-то прислушивается еще усерднее.       Когда Антон выходит в коридор, видит, что дверь в комнату брата открыта. Арсений стоит посреди комнаты босыми ногами на ковре, смотрит на себя в широкое зеркало, держа в одной руке листы со сценарием.       — Он был послан королем… — произносит таинственным голосом он.       Антон не может удержаться и заканчивает за него, перебивая:       — …нахуй.       Арсений оборачивается резко, почти испуганно, потому что, возможно, в самом деле, думал, что дома никого, кроме него. Один из листов в его руке падает на пол.       — Антон, — говорит Арсений с легкой укоризной.       — Ага, вношу коррективы в сценарий.       — Получается не очень, — снисходительно улыбается он.       — Да и похуй, — пожимает плечами Антон. — Я так вижу. Я художник.       — Ты нихрена не художник.       — Ну и ладно.       Руками он слабо обнимает дверной косяк, совершенно не понимая, почему все еще стоит здесь. Он смотрит на брата тяжелым взглядом из-подо лба, подмечая каждую деталь — его закатанные рукава легкой футболки, его взъерошенную челку и чуть отросшую щетину на лице. Антон впитывает в себя все, что может разглядеть, на душе совсем паршиво, но смотреть на брата сейчас — как прикладывать подорожник к ране. Подорожник, выращенный прямо рядом с трассой и вымоченный в кислоте. К ножевому ранению.       Арсений тем временем тоже смотрит на Антона. Улыбается легко и непринужденно, а затем снова смотрит на себя в зеркало.       — Ты просто очарователен, знаешь? — говорит Арсений с доброй иронией. Видит же и фингал под глазом у него, и осунувшееся лицо, и помятую одежду. А он говорит «очарователен», растягивая буквы почти с искренностью.       Антон морщится показательно, но пальцами сильнее цепляется за дерево, чтобы стоять на ногах тверже. У него нет слов, чтобы сказать что-то в ответ. И он неловко говорит:       — Спасибо. — Добавляет затем чуть резче: — Эту прическу я назвал: «Мне похуй, что ты на меня смотришь».       Арсений вскидывает бровь, хотя все еще смотрит не на Антона, а на свое отражение.       — И неужели правда похуй?       — Ужели, — фыркает раздраженно Антон, надеясь скрыть позорное смущение.       — Все еще сопливишь? — вдруг спрашивает брат таким голосом, что Антону только и хочется удавиться. Какого черта пришел вообще?       — Нихрена, — отвечает он, отталкиваясь от косяка и складывая руки на груди. — Просто мало сегодня спал из-за того, что учил.       — Учил? Мне кажется, ты заболел.       — Иди…       — Да, я понял, куда, — смеется Арсений. — Если ты все еще собираешься торчать дома за учебниками, можешь сходить на постановку завтра.       — Обязательно, — закатывает глаза Антон. — Что это там у тебя вообще? Шекспир?       — Нет, это реализация любительского сценария одной из наших девчонок. Довольно-таки обычная фентэзи история. Называется «Шестое обещание Кайрамы».       — И ты, конечно же, играешь главную роль?       — Нет, — усмехается Арсений. — Не угадал. Второстепенную. Я антагонист, который в конце, как и положено, получает пиздюлей.       Антону хочется сказать: не матерись, сука. Тебе не идет. Тебе это не надо. Но он останавливает себя на полувдохе, ведь понимает, как это тупо. Не ему Арсения учить. Он не имеет права что-то подобное ему говорить даже не только потому, что сам матами буквально живет, но и потому, что все-таки из них двоих старший брат, к сожалению, не он. С чего Арсений вообще материться начал-то?       — Не очень интересно звучит, — отмахивается Антон, собираясь уходить. Он хочет уйти как можно быстрее, пока еще весь разговор не вылился в очередной пиздец.       Арсений косит на него нечитаемый взгляд.       — Значит, не придешь?       — Не знаю, вообще, не планировал завтра из дома выходить.       — Ну, если передумаешь, то начало в два в актовом зале моего универа.       — Окей, — говорит Антон.       Дождливая осень захватывает Питер, несмотря на то, что, в общем-то, сейчас лето. Ветер и холодные капли хлестают по лицу неприятно, а Антон все пытается вспомнить, какого, сука, хрена он вообще решил выйти на улицу в такую погоду. Как будто сранная постановка — это важно. Как будто ему есть дело. Он не обещал ничего и никому, да и не то чтобы его присутствие там было необходимо.       Арсений ушел из дома еще до того, как Антон проснулся, оставив только пару бутербродов на столе. Антон сидит на кухне, глядя на залитые водой стекла, и думает: почему он так сильно вдруг захотел пойти? Он совсем не любит театр и уж еще меньше он любит мокнуть под дождем. А сердце его в грудной клетке предательски трепыхается подбитой птицей и как будто настаивает. Совсем не из желания проникнуться театральщиной. Уж Антон-то знает.       Он помнит время и адрес. Он отвечает на звонок Димы, сказав, что сегодня занят.       — Пойду на какой-то дурацкий спектакль Арсения, — деланно безразлично, небрежно так, словно его вынуждают, приставив пистолет к виску. Словно это не все, о чем он может сейчас думать.       — Нахрена? — на том конце провода Дима откровенно недоумевает. Антон его прекрасно понимает.       — Не знаю. Просто. Не хочешь со мной?       — Не, сорян, у меня есть настоящие дела.       — Ну и иди нахуй, — улыбается Антон, на что Дима весело смеется и отключается.       Антон берет зонт Арсения, мысленно думая о том, как много ему придется затем выслушивать за это. Он едет на метро, а в голове его лишь мертвая пустота.       В здании зато шумно и многолюдно. За последние несколько дней Антон словно немного одичал в стенах квартиры, поэтому теперь находиться в обществе ему так неприятно. Или так было всегда?       Какая-то высокая девушка на тонюсеньких шпильках едва не сбивает его прямо у входа в актовый зал, когда кидается к двери с таким видом, будто если не войдет первее него, то все пропало. Антон не очень-то настаивает. Он чувствует себя не в своей тарелке абсолютно, даже спрашивая у охранника, где находится актовый зал, мнется так, словно впервые презервативы в аптеке покупает. И в его голове это сравнение звучит уж слишком смешно.       Эта высокая девушка, одетая во все белое и с париком длинных черных волос, проскальзывает мимо, от нее так приторно сладко пахнет духами, что Антон невольно морщится. Он проходит следом в темный зал, где уже все началось.       Людей приходит, на удивление, много, в основном, такие же студенты или родители актеров. Антон даже не ищет себе место, чтобы сесть, и просто пристраивается у стены недалеко от двери. По сцене бегают люди, и Антон все пытается понять, что конкретно там происходит.       История начинается со смерти и похорон. Траурная музыка заполняет зал, лица всех актеров омрачаются и сосредотачиваются на скорби. Антон не успевает понять, кто умер, но становится ясно, что за умершего собираются мстить.       Весь сюжет, все мысли из головы выветриваются лишь в одно мгновение, а ноги словно немного подкашиваются, рукам становится холодно и они немеют, как если бы ему вкололи дозу лидокаина. Выдох застывает в легких, когда на сцену выходит Арсений, плавно ступая в тяжелых ботинках и поглядывая хитро с прищуром, но так высокомерно, что сердце замирает. Подтяжки, нацепленные сверху на белоснежную рубашку, закрепленные к черным широким брюкам, делают его образ еще более загадочно притягательным.       Арсений начинает говорить, и голос его, тягучий и слегка хриплый, полотном накрывает зал, заполняя каждый угол, приковывая к себе всеобщее внимание; он говорит, и его невозможно просто не слушать в этот момент. Антон лишь сглатывает через силу и все же выдыхает громко, судорожно. И ему отчего-то так сильно больно и хорошо одновременно. Все реалии, что не давали мне покоя и бывшие такими важными — прошлое, будущее, настоящее, — все отошло на второй план. Границы между «правильным» и «ложным» размылись, словно песочный замок, на который накинулась нещадная морская волна. Единственное, о чем я мог думать, глядя из зрительного зала на освещенную сцену, это то, как ты сияешь в красках декораций и чудных костюмов. Все, что я видел и принимал в тот момент — это твой уверенный взгляд, не глядящий на публику, твой уверенный голос, пробирающийся до корки сознания. Это был ты. Ты был там. И я не мог оторвать от тебя своих глаз.

Ты всегда будешь моим страхом. Я не могу отгородиться от Всего, что я натворил… Я потерял оставшуюся часть себя, Я позволил себе стать тобой… Linkin Park