Пламена

      Она говорила, это было в детстве. Играли в прятки — а это бывало не так уж часто, — и она спряталась за гаражами, легла на землю у кучи мусора. Почти не дышала и почти не двигалась. У неё была бурая куртка, издалека хорошо сливалась с опавшей листвой и грязью. Её всё не находили, и она лежала, затаившись; разглядывала кучу — нашла в ней отломанный гриф от гитары, пустую бутылку с красивой этикеткой и старую спортивную сумку, а внутри — измятую пачку сигарет, спички и блокнот. Сигареты были тёмно-серые, жухлые, тронешь — рассыпятся. Коробок тоже был тёмно-серый, наверное, вымок когда-то. Она любила красивые вещи и сложила в сумку всё, что понравилось, кроме спичек. Их она пыталась зажечь, долго. Ничего не выходило, коробок почти порвался, чиркало стёрлось, спички не загорались. К тому моменту она уже забыла про прятки, или не забыла, просто смирилась, что про неё забыли; или не смирилась. Она чиркала, чиркала, и вдруг получилось — огонь зажёгся. И в тот же момент её нашли. Нашёл не Коля, который водил, а Света. Сказала, они сыграли уже семь раз без неё. Думали, что ушла домой. А она молчала. И когда спичка догорела, она чувствовала себя самой счастливой на свете.       Она говорила, мать уходила на работу рано, и она сама готовила себе завтрак, одевалась и шла в школу. Завтрак — яичница, или йогурт, если был. Потом обычно красилась. Брала из маминой косметички карандаш, тушь, помаду — всякое. В выходные — всё равно почти всё время одна дома — тренировалась, чтобы было красиво. Мать иногда замечала, что косметикой пользуются, но не ругалась, просто говорила, что надо подрасти, и тогда можно краситься сколько хочешь. Одевалась в школу — не по погоде. Она не обращала внимания на записки, которые мама оставляла в прихожей под зеркалом. В них было, например, что на улице холодно, и лучше всего надеть синее пальто. Или что сегодня надо не забыть шапку и шарф. Но она всегда надевала коричневую куртку. Мама знала, но и за это не ругала. Только говорила, что переживает, что дочь часто болеет. Особенно в ту осень.       Тогда она стала таскать спички из дома. Когда коробок на кухне пустел наполовину, она клала его в рюкзак. Мама не придавала значения, только пару раз вслух удивилась, как быстро дома кончаются спички. По дороге в школу она заходила куда-нибудь за те самые гаражи или просто в подворотню, где никто не видел, и начинала жечь. Говорила, руки дрожали. Зажигала. Смотрела. Выдыхала. Потом — не выбрасывала, клала обратно в коробок. И зажигала вторую. Третью. Четвёртую. В конце убирала назад в рюкзак и шла на уроки.       Тогда же она начала ходить без шапки и с курткой нараспашку. Говорила, шея мёрзла больше всего, и болело горло. А в школе постоянно знобило от температуры — горячо до холодной дрожи.       Однажды, тогда начался ноябрь, она отпросилась в туалет на уроке. Пошла в мужской — всё равно все по кабинетам, и никто не увидит. Там заперлась в кабинке и достала спички. Говорила, у неё были и зажигалки, подбирала по дворам, но их не так любила — просто собирала в коробку — с бутылками, камешками, картонками и остальными ценными вещами. А спички были с собой всегда. Она их достала, села на унитаз, размотала весь рулон туалетной бумаги на пол. И зажгла. Через несколько дней в школу пришла мама — вызывали и раньше, но нечасто. Директор долго говорил с мамой за закрытой дверью, а она сидела на полу и пыталась услышать, о чём говорят, но было не разобрать. Потом они с мамой пошли домой вместе, вдвоём, и по дороге говорили о чём-то, что было ей совсем не понятно. Но было очень приятно.       Позже тем вечером она сильно заболела.       У неё день рождения в конце ноября, двадцать первого. В тот раз она встретила его в постели, температурила, что не могла идти в школу. Мама утром перед уходом оставила у кровати подарок — косметичку. В ней розовая помада, карандаш для губ, румяна, тени, тушь, маникюрный набор, две баночки лака для ногтей. И записка, что дочь уже совсем взрослая, одиннадцать лет, что она должна быть счастливой, и чтобы скорее выздоравливала. Несмотря на жар, она всё же вышла из дома. Не в школу. Она ярко накрасилась новой косметикой и пошла к воде, на карьер. Говорила, шёл крупный снег. Она дошла до старого бетонного моста через Каменку, и там провела весь день до позднего вечера. Жгла. Смотрела.       Сложно сказать, как много я знала о её прошлом. Когда закончился десятый класс, мы постоянно встречались — в нашем месте, где мост. Мы приходили, она зажигала. Спички. Одну. Вторую. Третью. Четвёртую. Я спрашивала её о детстве и закрывала глаза. Она рассказывала.       Вообще, мы познакомились в марте той весны. Экзамены, выпускной — всё это было ещё не здесь. На празднике, чей-то день рождения. В ту ночь, даже уже под утро, мы с ней пошли гулять, пьяные, когда остальные спали. Говорили — о красивых вещах вроде цветных стекол, об историях про чужое прошлое, где нас нет. Мы дошли до Озерков и встретили там рассвет. Он был холодный и яркий. А потом, через год, в конце весны, в мае, вечером       она сожгла меня заживо.