Пламена

      Это был чей-то день рождения — праздновали в просторной трёхкомнатной квартире на Площади Мужества. Было не особо весело — какие-то друзья друзей, еле знакомые знакомые, невкусная еда и много дешёвого алкоголя. Сначала я не обратила на неё внимания. Просто какая-то очередная незнакомая. Она в основном на кухне всё это время с кем-то говорила, или не знаю, что они там делали, я просто видела её на том же стуле за тем же столом каждый раз, когда заходила. Потом, уже ночью, я зашла и осталась там сидеть. Вино успело и ударить, и отпустить. Она лежала щекой на руке, вытянутой по столу, и разглядывала наставленные стаканы. Сказала, ей понравился мой шарф, когда я только пришла. (Он был лоскутный, цветастый, мне его тётя сшила.) Как он зацепился за выпирающую ключицу, когда снимала.       У неё была крашеная в ярко-розовый прядь. Два кольца в брови. Бледно-серые глаза. Когда она перевела взгляд на меня, в груди стало холодно. Может, это потому что на радужку так лёг свет. Я сказала ей, что она пахнет чем-то очень знакомым. Вишня? Миндаль? Её бровь вздёрнулась. Она подняла голову. И налила нам что-то в стаканы — не уверена, что они были пустые до этого.       Она улыбалась. Я спрашивала, как она растушёвывает глаза и как получаются такие точные стрелки. Пили — я даже не замечала, что, сколько, из чего. Один стакан я разбила. Ничего такого, просто вытерла кровь о джинсы. Но мы решили сходить до аптеки за хлоргексидином. На всякий случай. Ну, типа.       Шли по проспекту и болтали. Она говорила про лекарства, какие изящные у них бывают упаковки. Я слушала — и думала, что это всегда проходило мимо меня. Потом она рассказывала про цветные стёкла. Как свет проходит сквозь них и красит мир оттенками яркости. От парка вдоль улицы веяло холодом. Я поправила шарф повыше.       Когда мы дошли до озёр, начинало светать. Моё тело дрожало, и я видела наше дыхание в тишине. Небо было светлым и нежным. В аптеку так и не зашли.       Мы потом часто гуляли с ней в том районе. Там дальше был парк. И речка. Летом, когда занятия кончились, мы стали ходить на бетонный мостик, и проводили там целые дни. Приносили вино и что-нибудь поесть — иногда я делала бутерброды, иногда покупали. Мы приходили, и первым делом она снимала рюкзак и доставала спички. Зажигала. Одну. Вторую. Третью. Четвёртую. Потом — делали всякое. Иногда ничего. Иногда бывало забавное — однажды в июле она пришла со скрипкой в руках. Она сказала, нашла её возле мусорки на заднем дворе ресторана. И мы сели рассматривать. Изгибы, блестящий лак, почти не пошарпанный, и зияющая дыра сбоку. Мы придумывали, как могло так случиться: топ-пять вечеринок интеллектуалов, вышедших из-под контроля. Или кавер на Тин спирит, который зашёл слишком далеко. Иногда — нет, всегда, — я спрашивала её о прошлом. Закрывала глаза. И она рассказывала.       Она говорила, что собирала вещи с детства. У неё была коробка, в которую она клала красивые находки. Разноцветные стёклышки, пивные пробки, зажигалки, косметику. Она хранила её под кроватью, и обычно перед сном, когда выключался свет, доставала и разглядывала — не всё вместе, а что-нибудь одно из коллекции. Например, инструкцию от магнитофона, который они с мамой купили однажды на новый год. В ней было много картинок и ещё больше надписей на разных языках. Или виниловую пластинку — было приятно царапать ногтями. Или записку: Сегодня дождь Не забудь зонт Обнимаю.       Как-то ночью — ей было четырнадцать, — она жгла бумагу в своей комнате, сидя на открытом окне. Говорила, что хочется дышать глубже. Лист горел, и она поднесла пламя к лицу. К губам. К закрытым векам. Чувствовала тепло и свет. Подставила огню запястье — и волоски на нём шипнули и погасли. Провела до локтя. Хотелось нырнуть.       Когда бумаги не осталось, она сидела неподвижно. Руки пахли огнём. Коснулась кончиками пальцев век — опалённые ресницы. Жар на щеках. Выдыхала. Вдыхала.       Цвела сирень — этот запах был везде, даже в электричке. Тонкий мыльный запах цветов. В тот день мы встретились на станции — и ехали. Пустая электричка, духота, открытые форточки. Мы сидели, прижавшись бёдрами, и молчали. Кожа под шортами потела, но это было неважно. За окном мелькали сосны, диктор хрипел названия остановок.       Вышли на пустую запылённую платформу, солнце палило. Я сказала тогда, что чувство, будто плыву сквозь жаркий воздух. И мы шли — смотрели на свои тени, на трещины на асфальте, на деревья вокруг.       Купили мороженое — два одинаковых. Казалось, оно в ту же секунду начало таять. Мы шли, и она что-то рассказывала из недавних новостей, и я смотрела на её длинные ресницы, на её скулы, и мороженое вдруг упало на асфальт. Мы засмеялись. У неё в руках осталась только палочка. Я сказала, что поделюсь, и протянула своё. Подошла ближе. Я чувствовала на коже её горячее дыхание. От запаха горького миндаля повело голову. Бледно-серые глаза блестели. Испарина на коже. Мы снова смеялись — и побежали.       Тропа через сосновый лес вела к заливу. Чёрные волосы развевались в порывах ветра. Подожди. Пальцы касались, была такой жаркой. Улыбались. Догоняй.       Я запнулась — о корень. Упала. Неловко хихикнула. Содрала кожу на лодыжке, немного шла кровь. Она нахмурила брови и сказала, что я постоянно калечусь. Присела, достала бинт. “Не дёргайся,” — сказала, и он прохладно обернулся вокруг моей ноги несколько раз, ровно. Я смотрела на её проколы в брови и на то, как сосредоточена она на моей ноге. Туго потянула. Я вздрогнула и выдохнула.       Подняла глаза. Наши взгляды встретились. Попыталась улыбнуться. Участилось дыхание. Приблизилась, пальцы дотронулись шеи и спускались ниже. Пульс. Губы подрагивали — коснулись. На вкус было как мороженое. Лицо обдало жаром. Спина под футболкой влажная. Ладонь гладила по острым плечам, по тонким костям под кожей. Прижались лбами. Улыбнулась. И пошёл дождь. Ливень. Внезапный, резкий.       Добежали до станции, промокшие по дороге, и там встали под единственный козырёк. Под завесой ливня не было видно ничего вокруг. Наши руки сцепились пальцами. Волосы лежали на плече. Под мокрой насквозь футболкой было видно соски. Рука скользнула вниз, молния на шортах, пальцы схватились за резинку на трусах, стоны смешались с дождём.       Когда мы возвращались назад, в электричке снова никого не было. И мы смотрели, как заливает окно, я держала её за руку, гладила пальцем зарубцованное пятно на запястье. Колёса перестукивали. Ныла от боли нога. То был май. Цвела сирень.