Шахматы, языкознание, массаж и прочие обстоятельства

      Сердце рвалось в клочья, истекая болью. Глядя снизу вверх на плачущую девушку, Владимир был готов на что угодно ради прощения. Вот только какие найти слова?       - Когда с адвокатом разобрался, рванул в аэропорт, но в меня въехал идиот какой-то. Машину развернуло, удар по голове – и амнезия почти на полгода. Я три дня как в себя пришёл. И сразу к тебе. К вам…       «Амнезия… Господи, я думала, что такое только в книжках бывает…»       - Анечка, маленькая моя, бедненькая моя… Плохо тебе? Как ты похудела, моя любимая девочка. Мучает тебя наш малыш?       Распахнув бездонные очи во всю ширь, Аня робко пробормотала:       - И ты даже не сомневаешься?       Без лишних слов поняв любимую, Корф покачал головой:       - Нет, моя хорошая. Ты не могла бы так. Ведь правда?       Сил хватило только кивнуть.       - Ты знаешь уже, кто у нас?       - Сын, – Аня робко, невесомо провела тонкой ладошкой по тёмной шевелюре.       Прикоснувшись, наконец, губами к ткани, облегающей округлые формы, Владимир вновь поднял глаза:       - Иван Владимирович Корф. Звучит? Как ты думаешь, Анечка? Не возражаешь?       Погладив свой живот, Аня улыбнулась сквозь последние слёзы:       - Очень красиво звучит.       - Но никак не лучше, чем Анна Петровна Корф. Ты не находишь? – поднимаясь с колен, Владимир движением фокусника извлёк непонятно откуда маленькую коробочку, содержимое которой было предсказуемо без вариантов. – Ты примешь его? Будешь моей женой?       Не в силах вымолвить ни слова, Аня просто протянула любимому тонкую ладошку, плача и смеясь, не сводя глаз с лица, что снилось в мучительно-сладких тревожащих снах практически каждую ночь вот уже почти полгода. Устроив кольцо с крупным сапфиром на его законное место, Владимир невесомо коснулся бледных губ, боясь сорваться в бездну всепоглощающего своего чувства, выражая всю любовь одним только взглядом, утонувшим в ответном потоке любви, нежности и веры. До стона хотелось целовать не только губы, покрыть жаркими, жадными поцелуями каждую чёрточку любимого лица, каждый миллиметр сладкой бархатистой кожи. Но Анечка выглядела такой хрупкой, почти болезненной, что решиться на страстный поцелуй было почти святотатством. Он поднял букет и повёл невесту к выходу, бережно придерживая за хрупкие плечи. Им вслед горящими злым завистливым огнём глазищами смотрела Лиза, на которую счастливая пара даже не взглянула.       За следующие два часа молодые люди успели заехать в загс, забрать из квартиры Анны её немногочисленные пожитки и купить торт в любимой кондитерской Веры Николаевны. Едва пара успела отъехать от университета, на телефон Ани начали поступать звонки, которые она методично отклоняла. На экране высвечивалось то «Отец», то «Андрей». Корф хмыкнул – Лиза оперативно разнесла последние новости по всему городу. На крыльце загса Анна открыла пришедшее смс. Краем глаза Владимир ухватил кусок текста: «…сли ты сейчас с ним - ты мне больше не дочь!»       Первой мыслью матери при виде Владимира и его миниатюрной спутницы было: «Надо же, не думала, что бывают беременные ангелы». Нимб из белокурых локонов, пронизанных солнечным светом, бездонные глаза на пол-лица и аккуратный кругленький животик, виднеющийся из складок светлого, струящегося по изящным изгибам одеяния.       - Мама, мы приехали. Это моя Анечка. Оказывается, у меня будет сын.       Вера Николаевна ласково улыбнулась отчаянно смущающейся девушке.       - Здравствуй, Анечка. Наконец-то я тебя увидела. Значит, сын?       Робко кивнув, Анна пыталась угадать, что скрывается за приветственной улыбкой первого знакомства. Помнится, Мария Алексеевна поначалу тоже была безупречно вежлива. Глядя на неё выразительными серыми глазами, точь-в-точь как у Владимира, без пяти минут свекровь приблизилась, протянула ладони к животу.       - Можно?       Кивнув, Аня как заворожённая следила за осторожными руками, бережно погладившими её округлившуюся фигурку.       - Мама, мы решили назвать его Ваней, – сияя счастливыми глазами, сказал Владимир.       Не сдержав слёз, Вера Николаевна порывисто обняла будущую мать своего внука, поцеловала в висок.       - Спасибо вам, детки! Да что же мы стоим в прихожей, идёмте же!       Вера Николаевна заваривала на кухне чай, когда из Аниной сумочки телефон запел «Ностальжи» голосом Хулио Иглесиаса.       - Это Наташа Репнина. Алло!       Возбуждённый голос полетел из трубки по всей просторной гостиной без всякой громкой связи:       - Привет, кенгурёнок! Я уже всё знаю, Лизка растрезвонила на весь колхоз! Надеюсь, это сероглазое недоразумение в облике смазливого мужика рядом?       - Да, – сдавленно хихикнув, подтвердила Аня, стрельнув в «недоразумение» глазками.       - Сделай звук на громкую, хочу сказать твоему балбесу пару ласковых.       Нажав на кнопку «Внешний динамик», Аня положила телефон на стол перед Владимиром.       - Приветствую, Наталь Санна!       - Корф, придурок ты этакий! Ты почему тогда МНЕ не позвонил?!       - Наташ, после того, как Мишка бросил трубку…       - Ну ладно мой братец-идиот, но ты-то!       - Каюсь, Наташ, сглупил. Как говорится, «сознаю свою вину. Меру. Степень. Глубину. И прошу меня направить на текущую войну».*       - Ага! «Нет войны – я всё приму – ссылку. Каторгу. Тюрьму. Но желательно – в июле, и желательно – в Крыму»? *       - Именно! Да у меня ещё и телефон спёрли. Прямо в аэропорту, по дороге туда ещё.       - О, мама дорогая… – сочувственно простонала Репнина. – Корф, ты не человек, ты тридцать три несчастья!       - Наизусть знаю только ваш домашний. А там Облом Иваныч в виде бешеного Мишастого.       - Господи, бедолага. С меня коньяк на свадьбу в качестве моральной компенсации за дурака-брата. А у тебя правда амнезия была?       - Правда, Нат.       - Мексиканский сериал! И как, головушка не болит теперь?       - Нет, всё в порядке. Австралийские эскулапы подлатали в лучшем виде. Наташ, у нас новости – мы через три недели женимся. Будешь у нас единственным свидетелем? Парад-алле готовить не надо, мы из загса просто домой, на скромный обед.       - Спрашиваешь! Куда вы от меня денетесь, Корфы? Поженю как миленьких!       - Спасибо тебе, Наташа, – вступила в разговор и Аня.       Корф вдруг увидел, как за последние часы изменилась его любимая: лёгкий румянец, блестящие глазки, из-под них исчезла болезненная серость, и даже скулы больше уже, казалось, так резко не выделялись на посвежевшем лице.       - Так пока не за что.       - Есть за что, Наташенька. За всё. Ведь только ты одна мне верила. И мою веру поддерживала, – Аня непроизвольно коснулась ладошкой локтя жениха. Он обнял любимую и потёрся носом о её тёплую щёчку, легонько поцеловал возле ушка.       - Ла-а-дно, – весело отмахнулась подруга, – разочтёмся. На том свете угольками!       - А ты почему всё ещё Репнина? – осторожно спросил Владимир.       - По кочану, – голос Наташи стал напряжённым. – Расстались. И не жалеем. Я не смогла бы стать частью Долгоруких. Это было обоюдное решение, Володь. А вот ты, видимо, открываешь сезон бракосочетания заядлых ловеласов-холостяков. Ты в курсе, что наш заслуженный директор немецкого филиала «Романов Индастрис» и по совместительству экспресс-выпускник Мюнхенской школы бизнеса Ляксан Николаич по осени тоже женится?       - В общих чертах.       - А на ком, знаешь?       - Откуда, Наташ? Я в этой части света меньше суток.       Выдержав мхатовскую паузу, Репнина торжественно изрекла:       - На известной всем нам Марии Гессен!       - Фигассе! – присвистнул Корф в унисон с удивлённым взглядом невесты.       - Сама в шоке была, когда Маша рассказала, за кого замуж собралась. Но и это ещё не все новости нашего колхоза! Сдаётся мне, что у твоей будущей свояченицы Елизаветы зреют грандиозные планы на моего непутёвого братца.       С щемящим ощущением непередаваемо-полного счастья наблюдая, как ласково посмотрела мама на Анечку, присаживаясь за стол, Владимир подумал: «Сказать Наташке, что ноги нашей не будет на свадьбе Миши и Лизы? Или не зарекаться…» Конец.