Шахматы, языкознание, массаж и прочие обстоятельства

      Сдав последний экзамен, Аня неспешно шла в деканат. Конечно, оформить академический можно было и позже, но она решила не откладывать дела в долгий ящик и сделать всё сейчас, чтобы потом лишний раз не ездить в универ. Вдруг тогда уже будет мало сил на улаживание формальностей. Благо справка от врача, паспорт и студенческий при себе. К тому же, нужно было очень серьёзно заняться определением будущего. Которое рисовалось отнюдь не безоблачным. Работать некоторое время она не сможет совсем, а потом лишь на дому, и то понемногу, урывками. А тратить деньги Долгоруких на резко возросшие нужды было совестно. Если бы рядом был… Ну почему-у-у?! Нет, не думать! Не сметь думать. Ни о чём плохом. Мама говорила – мужчины все одинаковые. Все. Без исключения. Даже милый и благородный Миша ухаживал за ней ровно до того момента, пока не узнал шокирующую новость. И теперь обходит десятой дорогой, при редких встречах едва кивая в приветствие. И в глазах… Нет, вроде не презрение, и даже не осуждение. Нечто похожее на сожаление. Сожаление о том, что не успел, опоздал, упустил. А теперь уже она ему не нужна. Но сердце отказывалось верить материнским словам. И Наташа без устали повторяет, что нужно верить только в то, что чувствуешь. В то, что знаешь сердцем. Возможно, только ты одна. Даже тогда, когда и тебе-то уже никто не верит…       * * *       Владимир высадил мать возле дома и решительно вырулил обратно на проспект. Мимо мелькал знакомый городской пейзаж, руки привычно крутили руль, а в мыслях снова и снова крутились воспоминания, горьким клубком вечно горящей боли навсегда поселившиеся под сердцем.       …Он проснулся перед мутным зимним рассветом. От погасшего камина исходили жалкие остатки тепла, рядом сопели Репнин с Долгоруким. Сердце сдавливала жёсткая, колючая тревога. С чего бы это? Осторожно поднялся наверх, стараясь не скрипеть ступеньками лестницы. Заглянул в комнату к долгоруковским сестричкам. Анечка спала рядом с Соней. Два юных ангела. Полюбовался минутку и аккуратно прикрыл дверь. Беспокойство тянуло его куда-то, а куда – он не мог понять. Заглянул в свою пустую холодную комнату. На подоконнике лежал бесполезный телефон, отключённый для экономии заряда. Повинуясь наитию, не иначе, включил. Если есть на свете рождественские чудеса, то одно из них происходило сейчас прямо на его глазах: при отсутствии сети телефон начал грузить сообщения о пропущенных звонках. Первое. Мама. Второе. Мама. Третье, восьмое, пятнадцатое, двадцать шестое. Мама, мама, мама. После – смс. Мама. «Папа умер. Прилетай скорее».       Всё последующее Владимир помнил смутно, отрывочно, осколками разбитого грязно-серого витража. Как выскочил из коттеджа, едва успев схватить куртку и рюкзак. Как увидел на площадке за администрацией вертолёт, в который уже садился экипаж. Как путаясь в словах, пытался объяснить, почему ему нужно немедленно в город, показывал чудом полученное при неработающей местной вышке сотовой связи сообщение. Как мчался домой только затем, чтобы схватить загранпаспорт и нестись в аэропорт. Прямо в горнолыжном костюме. Чтобы улететь в Австралию, где январь – разгар лета. Как в аэропорту обнаружил, что у него украли телефон. Как практически двое суток летел в Мельбурн с тремя пересадками почти по десять часов каждая. Как почти без сна, с квадратной от напряжения головой четыре дня беспрерывно доказывал местной полиции, что мать не могла быть причиной смерти отца, потому что они любили друг друга и у неё не было никакого мотива, переводя мысленно каждую фразу сначала на английский, а потом на австралийский английский, отвыкнув от местного акцента и специфических словечек. Как проваливался в вязкое забытьё вместо сна, ближе к полуночи возвращаясь в пустой дом, проведя очередной день в разъездах, разговорах, переговорах, встречах, подписаниях, согласованиях, сборе каких-то бумаг с помощью местного юриста. И наконец, как сел за телефон, обзванивая всех, чьи номера только смог вспомнить на память, только когда на пятые сутки привёз мать домой из местной кутузки, а урну с прахом отца – из похоронной службы. Вот эти звонки он запомнил до каждой мелочи.       Первый же разговор стал для Владимира ледяным душем, Голгофой и прозрением. Домашний Репнина. После его фразы: «Привет, Миш, не удивляйся незнакомому номеру, это я, Корф!» по нервам хлестнули короткие гудки… И вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Страшно так, как никогда ещё в жизни не было. Больно – было. Восемь дней назад. Рождественским утром. «Папа умер. Прилетай скорее». При виде резко постаревшей матери. Над телом отца в морге. А страшно до шевелящихся на загривке волос стало лишь теперь. Только услышав короткие гудки вместо голоса Репнина, до него дошло – он исчез на целую неделю. Совсем. Никому ничего не сказав. Бросил Аню сразу после того, как… У него зазвенело в ушах и померк свет перед глазами. А ведь он не знает её телефона!       В комнату вошла мать в махровом халате, с банным полотенцем на голове.       - Господи, кто не был в тюрьме, тому ни за что не понять, какое это наслаждение – просто принять душ в собственной ванной!       Сын никак не отреагировал на её слова. Вера Николаевна подошла и тихонько погладила его по плечу.       - Володя, что с тобой?       Заглянув в лицо своего любимого мальчика, она едва слышно охнула: землистая кожа, заострившиеся черты, пустые глаза… Живой покойник.       - Что случилось, сынок?       - Я убийца, мама… Я свою любовь уничтожил… Что же я натворил.       С трудом, по слову, по фразе вытянув из сына рассказ о сложившейся ситуации, Вера Николаевна думала недолго:       - Говоришь, она дочь Петра Долгорукого? Отец в своё время имел дела по бизнесу с Долгоруким, но совсем недолго. Ты ведь знаешь, каким педантом был Иван, у него всё записано. Я сейчас поищу номер. Мы позвоним прямо отцу твоей Анны и постараемся всё разъяснить. А ещё – ты завтра же вылетаешь в Москву.       - Но, мама, здесь же ещё остались незавершённые дела по фирме. Как я могу?       - Можешь, сын. Можешь. Это гораздо важнее. А фирма подождёт, пока ты объяснишь своей любимой, что не предавал ни её, ни вашу любовь.       - Спасибо, мамочка, – Владимир уткнулся в мягкость махрового халата, вдохнул знакомый с детства мамин аромат. – Я тебя очень люблю.       - Но ведь не больше, чем свою Аню, – насмешливо потянула мать сыновнее ухо.       - Одинаково, мам. О-ди-на-ко-во!       - Ладно, дипломат. Пойду-ка я отыщу номер Долгорукого. Позвоним, не откладывая в долгий ящик. Время идёт, девушка переживает.       Вернулась Вера Николаевна довольно скоро. По её растерянному лицу было понятно, что женщина в страшном шоке.       - Что произошло, мама? Что-то нашла в записях отца?       - Володенька, Володя…       - Да что же произошло?!       - Пётр Долгорукий… Он… Володя, он обругал меня матом! Я же… Я только успела представиться, а он, услышав мою фамилию… – по щекам Веры Николаевны скатились две слезинки.       Глядя не плачущую мать, Владимир уже не знал точно, чего ему хочется сильнее: обнять свою Анечку или придушить голыми руками её папашу. В тот же день он заказал билет в Россию…       Вынырнув из болезненных воспоминаний, Корф прислушался к внутреннему голосу, который сигналил о том, что есть какое-то дело, о котором он забыл. Крупная вывеска «Цветы со всего света» напомнила – букет! Притормозив у магазина, Владимир сделал покупку, не раздумывая. Он точно знал, что нужно: полсотни крупных бархатных тёмно-красных роз и одна белая.       - Добавить её в центр?       - Нет, немного сбоку, пожалуйста. Но не в самый край. Пусть будет акцентом, маленькой ошибкой. Как слеза на кровоточащем сердце. Вы меня понимаете? – очаровательно улыбнулся мужчина молоденькой флористке.       - Конечно. Прошу, ваш заказ. Приходите к нам ещё.       Аккуратно уложив букет на сидение рядом с собой, Корф завёл мотор и вернулся к воспоминаниям.       …Уже в зоне оформления багажа его застал звонок от их австралийского адвоката из местного филиала крупной российской юридической фирмы.       - Господин Корф, я сожалею, но Ваш вылет на Родину придётся отложить. Последний деловой партнёр Вашего покойного отца господин Забалуев предъявил к погашению вексель на сумму, превышающую стоимость Вашего высоколиквидного имущества. Нужны Ваши подписи. Это срочно, господин Корф. Заявленный срок погашения – три дня. Я сожалею о Вашей поездке. Жду в моём офисе через два часа.       И закрутилась судебно-чиновничья круговерть, из которой Владимир смог вырваться в Россию для решения личных вопросов только через четыре дня. Он был готов буквально на стенку лезть, но безжалостная юридическая машина чужой страны держала его в железных тисках. Пытался звонить. Старался вспомнить самых случайных людей, у которых можно было попросить телефон Ани Платоновой. Полина покрыла его «матовой краской» на столько слоёв, что обзавидовались бы славные портовые грузчики из популярной в середине прошлого века песенки. А уж в каком направлении отправили бы его в пешее эротическое путешествие Лизавета или Андрей – он представлял себе в красках до последней запятой. Телефона Сонечки Владимир никогда не знал. А в универе вряд ли осчастливили бы номером телефона первокурсницы неуправляемого недовыпускника-дезертира, на единственный в этом году красный диплом которого, что обещало хоть немного улучшить статистику факультета, всерьёз рассчитывал декан. После брошенной Репниным трубки мысль звонить Наташе казалась полным бредом. Корф методично обыскал все социальные сети, но нигде не смог найти профиля Анны Платоновой – девушка не была фанаткой интернета. Как ещё найти ниточку к Анне, Владимир не представлял…       Обговорив все детали с юристом и клятвенно заверив его, что вернётся обратно не позже чем через неделю, Корф на предельной скорости нёсся в сторону аэропорта. За окнами мощного внедорожника сгущались ранние сумерки, до места оставалось не более трёх миль…       …Яркий слепящий свет встречного грузовика, мощный толчок сотряс автомобиль, резкий удар в области левого виска и… темнота.       Но всё это он вспомнил уже странной слякотной австралийской зимой, когда вынырнул из диких тисков разрывающей черепную коробку кипящей боли. А тогда…       * * *       Тряхнув головой, Аня отбросила тяжкие мысли. Вдруг… Сердце сжалось, гулко ухнуло и забилось часто-часто, опаляя жаром с макушки до самых пяток, а потом будто бы остановилось, заливая смертельным холодом. По коридору, многолюдному в этот час, с неохватным букетом тёмно-бордовых роз на длиннющих стеблях, прямо-таки сияющий свеженьким забугорным загаром, стремительной походкой шагал Корф.       - Повезло новой жертве обаяния местного Казановы, – услышала Анна ехидные голоса откуда-то сбоку, словно сквозь сон.       - Говорят, он исчез куда-то, зимой ещё, перед самой сессией.       - Может, от слишком навязчивой пассии скрывался?       - Ага, или от алиментов!       - А вдруг от рогатого мужа очередного? Как его дружок Романов в прошлом году! – злобное хихиканье больно отозвалось где-то за грудиной.       Дойдя до двери в деканат, причём не свой, а её, инязовский, он уже взялся за ручку, но кинул рассеянный взгляд вперёд по коридору, увидел застывшую в ступоре мертвенно-бледную, исхудавшую девушку и замер, будто громом поражённый. Их разделяло не больше пятнадцати метров.       …Он внезапно очнулся в незнакомом помещении, опутанный проводами, под писк приборов. Миловидная женщина около пятидесяти лет сидела возле него, глядя заплаканными серыми глазами с тоской и нежностью. Назвала сыночком, но он не почувствовал ничего. Только пугающую пустоту в голове. Ни мыслей, ни ощущений. Впрочем, ощущения были. Боль. Практически везде. Левая нога, правый локоть, перевязанная голова. Больно дышать. Каждый вдох отдавался под рёбрами справа. Женщина, очевидно, бывшая его матерью, спросила, больно ли ему и нужно ли позвать сестру. Сил хватило лишь на банальное «да».       Позже выяснилось, что он не помнит о себе ничего. Вообще. Пришлось принять на веру со слов находящейся рядом женщины, что его зовут Владимиром и что она его мать. Специалисты-мозговеды взялись за него, едва только он смог связно сказать пару фраз по-английски, налетев стервятниками и утомляя до звёздочек перед глазами. Достали откуда-то даже одного русскоговорящего. Мать принесла семейные альбомы, но ни одно лицо на фотографиях не показалось даже смутно знакомым. По приезду домой ничего не изменилось – комнаты казались чуждыми и холодными. Кабинет отца давил тёмными дубовыми панелями. Всё время, что оставалось от ежедневных поездок в реабилитационный центр, он просиживал у телевизора, до звона в голове всматриваясь в передаваемые спутником русские передачи и фильмы, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь смутно знакомое. Тщетно. Бесполезность всех усилий врачей и матери разрывала клокочущей злобой. Вера Николаевна переживала ничуть не меньше, он частенько слышал сдавленные всхлипы, доносившиеся в ночной тишине из её спальни. Мать периодически рассказывала о том, как продвигается какая-то судебная тяжба, способная оставить их без средств к существованию. Он сочувствовал скорее её переживаниям, чем волновался о деньгах. Месяц тянулся за месяцем, сросся перелом голени, Владимир начал передвигаться без дополнительной опоры. Миновало удушающее лето, затем и осень. Память по-прежнему оставалась чистым листом.       Прошлое навалилось разом, неожиданно, ураганом, выворачивающей мозг наизнанку дикой болью. Грустный романс, исполняемый с экрана сладкоголосым блондином во фраке и бабочке под аккомпанемент гитары, показался знакомым. Владимир прислушался. Он вспоминал слова и другой голос, который пел этот романс. Уже когда-то пел! Он слышал его раньше! Когда?! И вот тут на него селевым потоком ухнули воспоминания о поездке на турбазу. Камин, темноволосый певец в очках, звуки гитары. Андрей, его зовут Андрей! Он вспомнил, вспомнил тот вечер, и Мишку, и отсутствовавшего Саню, и Долгоруких! И свою любовь к Анне, их близость, заполнившее всю его душу счастье. Вот так, в один миг, под переборы гитарных струн и чужой незнакомый голос! Прозрение было столь яростно-внезапными, что он едва не потерял сознание, перед глазами всё поплыло, виски раскалывались от долбивших по ним безжалостных молотков.       Родной, ласковый голос из кресла:       - Сынок, с тобой всё в порядке?       Его ошалевший взгляд на неё:       - Мама, я тебя вспомнил…       И её радостные слёзы.       Наплевав на предостережения врачей о чрезмерных нагрузках при взлёте и посадке, которые могли непредсказуемо повлиять на травму головы, Владимир в тот же день заказал билеты, чтобы вернуться на Родину вместе с матерью и урной с прахом отца. Они не медля, сразу же после прилёта отвезли урну в фамильную усыпальницу Корфов, и Владимир вышел на нелёгкую стезю покаянного следопыта…       Владимир расширившимися глазами смотрел на Анну… Но не в глаза, а на её заметный под лёгким летним платьицем большой живот. Неизвестно, сколько бы продолжалась эта немая сцена, если бы из деканата не выскочила Лиза, довольно помахивая разрешением на пересдачу, и не влепилась с разбега прямо Корфу в грудь.       - Володька! Приехал? Я так рада! – Лиза попыталась кинуться ему на шею, но была жёстко отстранена.       Корф взглянул на неё с изумлением, смешанным с неприязнью: кем же надо быть, чтобы бросаться в объятия человеку, оставившему твою родную сестру в таком положении? И хорошо, что не помнил наизусть её телефона. Хоть Дрюня-то попытается в морду дать? Или им всем до неё… Родственнички, твою кавалерию!       - Ты… вы все знали? Все? И ты, и Мишка, и ваш отец? И никто, никто из вас… – в почерневшие от бешенства глаза Владимира смотреть было не просто страшно – жутко.       Лиза содрогнулась.       - Я… я не знала тогда ещё… Я потом уже… А ты больше не позвонил, после Миши, и я…       Но Корф её не слышал. Едва ли не бегом преодолев разделяющее его с Анной расстояние, он упал перед девушкой на колени, небрежно бросив роскошный букет. Порывисто обнял за ноги, уткнулся лицом куда-то в складки шёлковой ткани у бедра. Аккуратно перехватил повыше, почти у самой талии, страхуя от возможного падения вследствие своей собственной несдержанности.       - Прости меня, Анечка. Я не знал. Я ничего не знал. Я не смог ни у кого из них выпросить твой телефон. У меня отец умер. Внезапно, в Австралии. Я улетел первым же рейсом. Утром от вас на вертолёте с МЧС-овцами до города, еле уговорил, чтоб прихватили с собой. Я потом звонил из Мельбурна, пытался с тобой связаться, они не подпускали, – Корф торопился, пытаясь объяснить своей любимой девочке как можно больше, как можно быстрее, пока она не очнулась от замешательства, не отшатнулась от него, не прогнала. – Милая моя, я думал, что на три дня всего еду, понимаешь? А там ещё расписка эта дурацкая потерялась. Отец зачем-то с наличкой связался. Земляки называется, бывшие русские, по судам затаскали. Я не мог оставить маму этим стервятникам, понимаешь? Самому бы наплевать, ещё бы заработал, но они маму могли без копейки оставить, понимаешь, Анечка? Я же не знал, что ты тут… что вы тут без меня… – прежде чем позволить себе поцеловать выступающий животик, Владимир поднял взгляд на любимую. Она стояла с закрытыми глазами и тихо плакала. Слёзы немо струились из-под тонких бледных век, стекали по впалым щекам и капали на платье с заострившегося подбородка.