Милосердие

      Вся моя семья умерла от голода. Подруги?.. Ну, были когда-то. Остались в заселенной части города, подальше от боевых действий. А я здесь, на передовой — добровольно вызвалась быть военным врачом. Представьте, никаких курсов, практик, даже в мед не ходила. Просто дружила в школе с биологией! Никого не волнует, есть ли доктора, нет докторов. Стоило лишь слово сказать, как на меня махнули рукой и велели: «делай, что хочешь». Паршиво. Так жить невозможно, но я слишком добра и непримирима, чтобы бросить этих, к чему лукавить, пропащих людей. Они забыли, что такое доверие, товарищество и дружба. Любовь. Ее тепла особенно не хватает сейчас. Мне очень повезло с мамой и папой: они-то любили меня всем сердцем, до последнего вздоха. Именно поэтому я осталась жива, благодаря их жертве. Мои сверстницы лишились родителей примерно в том же возрасте — четырнадцать-шестнадцать лет. Вот только… они их съели; кто-то продал в рабство за еду и лекарства. Мир сходит с ума. Нет. Уже сошел. Я одна это замечаю? Иногда думаю, что вирус поразил и людей. Нельзя быть настолько жестокими, или же это настоящая человеческая суть? Звериные инстинкты выживания. Да даже вымершие животные были в разы человечнее нас! Не осталось больше светлых чувств, только раздражение, гнев, голод… Люди продолжают жить лишь потому, что воспринимают «любовь» как развлечение. Появился ребенок: желанный — наследник, нежеланный — еда. Ужасно настолько, что тошнит от подобных мыслей. Но, боюсь, ужаснее всего то, что я к этому привыкла.              На глаза попалось тело мертвого человека. В это время я бродила по улицам, меж гигантских небоскребов, в растрескавшихся стеклах которых отражалось кроваво-красное закатное солнце. Недалеко побережье — гуляет сильный ветер, раскачивая на волнах пустые баркасы, корабли и даже линкоры. Недавно отряд нашей девятой колонии отразил здесь нападение мощной группировки, прибывшей откуда-то из-за моря. Прибывшей, но, видно, так и не заступившей на территорию — вокруг, кроме выжженных следов, больше никого и ничего нет. Жертвой сражения оказался, не удивительно, мужчина лет тридцати, лежит с проткнутым баррикадой плечом. Его насадили на нее, словно на кол. Сказала бы с отвращением «фу», не будь я доктором-самоучкой. Везде кровь. Ее так много, что я не могу разобрать ни нашивки, ни погоны на форме бойца. Он очень бледен. Хотя осмелюсь предположить, что при жизни был таким же. И быть бы ему обычным неизвестным солдатом, если бы не волосы… Зачем ему, военному, такая шевелюра? И цвет довольно странный — пепельный, а, может, седой. Хотя грубо обрубленные кончики теперь все равно алые. Возможно, раньше они были собраны в шлем, который лежит расколотый неподалеку. А какая, в сущности, разница? Мертвый же! Я бы похоронила, но надо дальше искать выживших… Давно никого не хоронила. В нашем мире, к сожалению, легко забываешь о подобных вещах. Последние похороны состоялись пять лет назад — тогда в гробу лежала моя мать.              Сипящий стон заставил меня опомниться. Невозможно. Я посмотрела на мертвеца, который, оказывается, был еще жив: глаза закатились, губы, как и веки, едва подрагивали. Решила все же удостовериться, проверив пульс — глупо, но вдруг послесмертные судороги. Пульс есть, однако очень-очень слабый. До дома не доживет. Придется действовать на месте.       

***

             Прошло уже несколько часов, состояние пациента меня беспокоит. Он до сих пор не пришел в себя, но хотя бы больше не дергается от боли, пробивающейся даже сквозь глубокий сон. К сожалению, у меня нет специального оборудования, чтобы ускорить процесс пробуждения. Ситуация может обернуться комой, а мне такие проблемы явно не нужны. Потерплю денёк, ну, а дальше придется… ШАРАХ! Грохот металла, ударившегося о пол в соседней комнате, грянул подобно грому, что резко вывел меня из раздумий. Нож, которым я резала искусственно выращенный плод огурца, соскользнул и рассек кожу на большом пальце.              — Ай! — Скорчившись, смочила порез слюной — чувствую привкус крови, но сейчас это дело не первостепенной важности. — Неужто проснулся?              Бросив так и не приправленный драгоценным овощем полуфабрикат, я кинулась, чтобы убедиться в своей догадке, в гостиную, где на диване отдыхал пострадавший. Верно. Я встала в проходе, наблюдая, как мужчина, схватившись за голову, пытался сесть. Он опирался на тумбу, а поднос вместе с разбитым стаканом валялся неподалеку — теперь все встало на свои места. Как только незнакомец, поморщившись, включил светильник, дабы осмотреться в полумраке, я вспомнила о долге врача и быстрым шагом направилась к больному. Через повязку стала проступать кровь, поэтому дальше этого дивана он сегодня точно никуда не уйдет.              — Нельзя двигаться, балбес. — Я настойчиво укладывала пациента обратно, хотя тот не уступал мне в упорстве. — Рана открылась.              — Was?              — Чего? — Приостановившись, я уставилась на иностранца точно так же, как и он на меня. Молчание затянулось. — Англиш? — неуверенно выдала я на ломаном.              — Nein. Nur Deutsch. — Он грубо скинул мои руки и, проницательно глядя в ожидании, почти сквозь меня, комфортно устроился, откинувшись на спинке дивана.              Вот те на. Немец! еще и не владеющий английским. Такого я точно не ожидала. Раньше бы точно струхнула, не зная, как подступиться к подобному кадру, но сейчас… я прекрасно понимаю, что нет никакого смысла в разговорах с пациентами. Уже около года прошло с момента, как я начала заниматься «докторской самодеятельностью». Я была слишком наивной, ожидая от вылеченных мною хотя бы простой благодарности. Мое желание помочь было искренним, а сама помощь — бескорыстной. Я старалась снять с раненых напряжение, подбодрить, и в лучшем случае это игнорировали или просили оставить в покое, в худшем же… Три раза меня чуть не убили, один — почти изнасиловали. За прошедшее время жизнь приучила меня к предательству и жестокости. Я наконец сняла с себя побитые и исцарапанные розовые очки, с которыми отказывалась расставаться много лет. И, наверное, из всего доброго, что когда-либо было во мне, осталось лишь милосердие — самое сильное чувство. Именно оно сейчас заставляет меня лечить людей, — людей, которые этого совершенно не заслуживают.              Пока перекладывала осколки с пола на поднос, украдкой приметила, как мой гость сосредоточенным взглядом осматривает комнату. Странно, она была слишком простой, чтобы так погружаться в ее изучение: голые стены с потрескавшейся штукатуркой, диван, массивная тумба, в которой хранились медикаменты, на ней — светильник, и выход на балкон. Квартирка, где я кантуюсь, невелика и, вероятно, была оставлена прежними хозяевами в разгромленном после вооруженного нападения или бомбежки состоянии. На шикарные апартаменты я не претендую, в этом районе намного удобнее местоположения и не найти. Главное — пока что есть крыша над головой.              В итоге, усмехнувшись, я предположила, что мужчину совершенно не интересует дизайн… Просто он сам по себе очень серьезен и весьма бдителен — настоящий воин. После того, как закончил с комнатой, немец стал несколько удивленно разглядывать себя, в особенности, наложенные мною повязки. Аж гордость взыграла, оттого не смогла сдержать мимолетной ухмылки. Вот только он заметил. Смешок оказался довольно громким, после чего внимание переключилось на меня. Я как раз собрала мусор и, немного настороженно переглядываясь с солдатом, поднялась. Помолчав, он нахмурил брови и спросил:              — Ärztin?              Почему он пытается со мной говорить? Я уже чувствую, как заливаюсь краской от замешательства. Сильнее сжимаю в руках поднос и, смущенно скривившись, мотаю головой. Намек пациент понял отлично, поэтому недовольно цокнул языком и, обведя круг, совершенно случайно скользнул взглядом к диванному подлокотнику. Там лежала моя нарукавная повязка с красным крестом… Никак не отвыкну не надевать ее при вылазках на поле боя.              — Доктор? — переспросил мужчина. В ответ я кивнула. Вышло слегка заторможено, потому что удивилась. — Ich habe keine Ärzte für zehn Jahre gesehen.              Бесполезно вслушиваться. В этот раз я не различила ни слова, схожего с английским языком. Неловкая тишина продолжалась: мы просто, не двигаясь, следили друг за другом. Затем немец, прикрыв глаза, устало выдохнул и поднес ладонь с оттопыренным большим пальцем и мизинцем к уху.              — Телефон! — бодро озвучила свою мысль я.              Зааплодировав, он выдал с невозмутимым лицом: «Браво». Улыбка тут же сползла с моего лица, а энтузиазма поубавилось. Сатирист нашелся, тоже мне! Насупившись, злобно пробурчав пару ругательств, я отправилась на кухню, чтобы оставить там поднос, а после в спальню за мобильником, которым пользовалась крайне редко. Бывает, с целью развеять скуку — поговорить с кем-то из старых знакомых, чаще — в экстренных случаях. За еду или технологии более-менее адекватные люди могут и помочь. На этот раз я, слава богу, справилась сама, потому что и так почти на мели.              — Verdammt nochmal, — скорее всего, тоже ругается, вертя в руках мой сотовый. Понятно по раздраженной интонации. — Warum solch ein altes Modell?              Я услышала, что-то про «модель». Видимо, она оказалась для него слишком старой.              — А ты чего хотел от обычного лекаря? — Скрестив руки на груди, я возмущаюсь, ибо какого черта?!.. — Я же ничего не получаю за свой труд. Только перебиваюсь случайными заработками на стороне. Откуда смартфон в таком-то положении достать (а этот даже удобнее)? И вообще будь благодарен хотя бы за то, что не оставила тебя, врага, умирать на поле боя! Тьфу, бесполезно же. — Ударила ладонью по лбу от безнадеги — собеседник ничего не понимает. — Так, попытаюсь выяснить, зачем тебе нужна новая модель…              Плавно я нарисовала в воздухе вопросительный знак, затем указала на телефон в руке пациента. Он обвел этот жест недоуменным взглядом, на пару секунд призадумавшись. Вскоре он ахнул от озарения и посмотрел на меня:              — Übersetzung, — произнес немец. Мои поджатые губы и чуть прищуренные глаза говорили сами за себя. Иностранец чертыхнулся, не в силах передать свою мысль, и протараторил что-то, почесывая затылок. Я его не понимаю, но зато, видно, он понял меня. Очень… хорошо.              Я сконцентрировалась, так как боец перенял эстафету начатых мною шарад. Не отрывая взора, он указывает на меня, шевелит пальцами: похоже на то, будто управляет ртом перчаточной куклы. «Я говорю…» Показывает на себя, тот же жест. «Он говорит…» Делает руками крест. «Мы говорим. Н-непонимание?..» В финале он вытянул перед собой телефон, периодически поглядывая на тот.              — Переводчик, — наконец-то осознав, пораженно прошептала я. — Неужели тебе нужен был переводчик? — Еще не отойдя от легкого шока, я пыталась подобрать слово, которое могло бы преодолеть языковой барьер. — Контакт?              — Контакт. — Кивнул мужчина.              Ноги тут же понесли меня в соседнюю комнату — спальню. В панике хватаюсь за голову, потому что не могу понять одну вещь: он действительно хочет поддерживать со мной общение, но зачем? Ни разу не было такого, чтобы собеседник проявлял инициативу или был сильно заинтересован в разговоре. Вот черт! Первый вменяемый человек за год, и тот — немец. Нет-нет, нельзя ослаблять бдительность, как и он не ослабил. Должна быть какая-то причина. Скрытый мотив… Я присела на кровать, и взгляд скользнул к тумбе (почти такой же, как в гостиной, только меньше). Там лежат личные вещи, однако она заперта на ржавый ключ, который я всегда держу при себе, на шее. Средство самообороны ведь тоже считается за личную вещь?              Я вошла в зал, с каменным лицом пряча пистолет за пояс джинс. Гость насторожился, даже вздрогнув и покосившись на мою спрятанную за спину руку. Правильно. Я усмехнулась — уже смекает, что к чему. Немедля я приступила к объяснениям:              — Внимательно. — Приложила ладонь к уху, точно слушаю чей-то шепот. Думаю, так поймет. — Ты здесь — только лишний груз, но… у тебя сквозное ранение. — Поморщившись, я потыкала в свое левое плечо, не прерывая зрительного контакта. — Минимум для его заживления требуется две недели. Я даю тебе неделю. Семь дней, — показала пальцами, — я разрешаю находиться здесь. Дальше ты отвечаешь за себя сам. И не думай выкинуть какой-нибудь фокус. — Вытянув губы, стараясь выглядеть солидно и пафосно, я достала пушку и предварительно направила в потолок. — Перед тем как раздеть тебя, я тщательно обыскала одежду, — ткнула пистолетом в заляпанный кровью мундир, что висел на подлокотнике, — твое оружие уже у меня, — не могу сдержать победной ухмылки. — Имей в виду, я привыкла ко лжи, обману и хитростям.              Что ж. Можно считать, я его запугала. Он заметно притих, но выражение лица все равно отчасти гордое, несмотря на то, что он растерян. Глядел немец на меня долго и проницательно. Стало даже как-то не по себе. Наконец он зачем-то отвлекся на мою левую руку.              — Wunde, — тихо раздалось из его уст. — Ранение.              Я раскрыла глаза. Точно же! Уставилась на ладонь, попутно вспоминая, что не так давно порезалась кухонным ножом. Черт, кровь так и не остановилась. Наверное, забрызгала всё везде. Вот напасть. Пока я увлеченно обсасывала палец, не заметила, как солдат успел оставить трубку на тумбе и вытащить изнутри, между прочим, бинты. Вопросительный взгляд переметнулся к протянутому мне свертку. Я тут же нахмурилась, дерзко выхватывая у мужчины марлю.              — Без тебя вполне бы справилась. — Заткнув пистолет обратно за пояс, я присела на край дивана и погрузилась в лечение раны.              Наматывала бинт, рвала его зубами и пальцами, делала аккуратный узел… Иностранец все время следил за мной, отчего не удавалось полностью отдаться делу. Тяжелый взгляд гнетет. Все же он пугает. Когда я почти закончила, человек заговорил, не дав мне, спасибо, начать трястись от страха:              — Фобос. — С непониманием посмотрела на него: указывал на меня. — Und du?              — Я не Фобос, — скаламбурив, покачала головой. — Тебе ведь нужно имя? Вилл Вандом.              — Nicht sehr angenehm. — Фобос мило улыбнулся. Наверное, рад знакомству.              — Странное имечко для немца. — С подозрением покосилась на него. Пожал плечами, значит, понял. И тут же скривился от боли. Дурак, ей-богу. — Нельзя, кому сказано! — грозно повторяюсь, укладывая Фобоса в постель. На этот раз он был более покорным и лег на спину. – Отлично, Фридрих, ты меня слушаешься.              — ..? — самым что ни на есть возмущенным взглядом вопрошал мужчина. Хех, так и знала.              — Будешь у меня Фридрихом.              — Warum?              — Просто будешь Фридрихом. — Я бы хорошенько хлопнула его по спине от удовольствия, но, увы, не могу. Во-первых, он лежит, а во-вторых, испоганю свои же труды. — Смеркается. — Задумавшись, я посмотрела в окно, за которым тьма постепенно опускалась на город. Казалось, я даже видела, как тень сползает вниз по стеклам небоскребов, сменяя вечер кромешной и полной опасностей ночью. — Отдыхай, — вставая и выключая лампу, я заботливо укрыла своего пациента одеялом, чтобы тот заодно понял, что я говорю, — завтра поменяю повязки. Постарайся уснуть.              — Essen? — С надеждой показывал «еду».              — Сегодня уже нельзя. За-автра. — Сделала широкий жест я.              — Завтра, — недовольно повторил Фобос, — verstanden.              Хихикнув, я тихо выскользнула из комнаты и в последний раз бросила на него взгляд. Мужчина больше походил на сказочного принца, нежели на воина: вытянутое бледное лицо, длинные ресницы и необычайно красивые локоны до середины спины. Глаза были уже закрыты, а вид при блеклом свете луны такой умиротворенный. И не скажешь, что недавно бился в предсмертных конвульсиях. Наверное, я хочу помочь ему. Да. По крайней мере, постараюсь изо всех сил… А сейчас меня ждет драгоценный огурец.       

***

             Первые три дня я решила не выходить из дома и приглядывать за Фобосом. Пришлось, конечно, делиться с ним едой, которая сейчас на вес золота (хотя и оно сейчас — ничто), но было бы дуростью совсем не кормить больного. Иначе он потом отсюда даже уползти не сможет. До туалета и так еле добирался. За все это время, когда я приходила менять ему повязки, Фридрих не проронил ни слова, храня гордое и загадочное молчание. Он много думал. Ну, мне так показалось. Он смотрел в потолок и будто погружался в транс, возводя про себя какие-то изощренно гениальные мысли. Это я поняла по сдвинутым бровям и глубокой складке на лбу. В основном я все же заставала Фобоса спящим, он часто тревожно дергался во сне. Я не пыталась завести с ним беседу, а также не бралась рассуждать на его счет. Просто занималась делами по дому, чинила одно ювелирное изделие, чтобы получить потом вознаграждение, и читала. Нельзя питать каких-либо иллюзий. В противном случае твои ожидания разобьются на множество осколков.              По прошествии тех трех дней я наконец выбралась в город, так как запасы полуфабрикатов после появления гостя порядком истощились. Фобос начал потихоньку шаркать по квартире, поэтому я приняла решение оставить его одного, предварительно спрятав все колюще-режущие предметы и взяв с собой его и свое оружие. Получилось два пистолета. Мило.              Когда я вернулась, Фридрих на кухне хлебал слабоконцентрированный суп — самая дешевая местная бурда. Беспорядка в доме не наблюдалось, хотя, если подумать, как он мог учудить его в своем-то состоянии? Разувшись, я проследовала вперед по коридору и сгрузила на стул напротив Фобоса холщовую сумку, набитую до отказа разными консервами, бутылками с водой. Мужчина, так и не взяв ложку в рот, отвлекся от трапезы и стал наблюдать, как я расставляю жесть по полкам.              — Essen? — впервые прозвучало за несколько дней. Нет, не впервые. Это… «еда», кажется.              — Ага, — не поворачиваясь, скучающе ответила ему.              — Warum isst du so schlecht? Wenn ich schmeckte zum ersten Mal, was du gabst, war ich angewidert.              Я игнорировала его вопрос до тех пор, пока не закончила раскладывать продукты по своим местам. Отряхнула ладони, любуясь результатом: приятно, когда полки холодильника и шкафчика прогибаются под весом еды. Ну, или мебель старая… Я повернулась, положив руки на столешницу, и вскинула бровь, готовая к объяснениям иностранца.              — Oh mein Gott, — вымученно возведя глаза к потолку, шепнул Фобос.              На этот раз он ограничился лишь парочкой жестов: вопросительный знак, брезгливо скривившись, указывает в свою тарелку. Кхм, я его прекрасно поняла.              — Почему еда плохая? — повторила сама себе, задумавшись и даже изумившись. — Ну, — почесала подбородок, — я другой никогда не ела.              Развела руками, качая головой. Ведь я была действительно растеряна, и, видно, он это заметил, тоже несколько опешив. Получается, есть и другая пища? Я, естественно, предполагала, что на данный момент существует нечто вкуснее «слабоконцентрированной бурды», но не думала, что все настолько плохо. Черт, да кто он вообще такой?              — Бери, что дают, — хладнокровно подытожила я, стараясь скрыть свое смятение; дрейфить нельзя, иначе подумает, что дала слабины. — А потом поступай, как заблагорассудится.              Взяв из ящика открывашку и вилку, я тоже присела за стол, поставив перед собой банку тушёнки. Слюнки текли, а глаза горели — жадно облизнулась, сжимая в руках столовые приборы. Вот оно, настоящее сокровище! Натуральное мясо, приготовленное еще во времена, когда небо над головой было голубым, а растения — свежими и живыми. Все это я видела, однако была слишком маленькой. Тогда я еще не понимала, да и не могла знать, насколько изменится мир после глобальной катастрофы: серый небосклон, мертвые растрескавшиеся дороги — пути, проложенные через трупы, кости и черепа, безумие и абсолютное отчаяние, к которому быстро привыкаешь. Сейчас же в памяти возникают лишь расплывчатые картинки из прошлого, но даже они приятнее той действительности, что у меня перед глазами.              Крышка плохо поддавалась. Лезвие слишком туго шло, прорезая жесть с каждым толчком лишь на полсантиметра. У меня явно не хватает сил. Я пыжилась, высунув от усердия кончик языка, удалась пока одна четверть окружности. Господи, вытерла от усталости лоб. А может, все-таки лезвие затупилось?.. Пока я рассматривала открывашку, Фобос нагло забрал у меня банку, отчего я не сдержала возмущенного возгласа, а потом отобрал и сам нож. В пару движений Фридрих открыл эти чертовы консервы, с невозмутимым лицом, будь он неладен! Хотелось лопнуть от досады, потому что тупым оказалось вовсе не лезвие. Я же столько раненых на себе таскала! И не могу открыть тушёнку. Покраснев, я попыталась шустро выхватить жестянку, но он отдал ее мне быстрее, чем успела начать. В другую руку всучил нож. Захотелось треснуть Фобоса по затылку, но, думаю, это опасно для жизни. Такая мысль, что забавно, успокоила меня. Выдохнув, я энергично улыбнулась и, позабывшая обо всех огорчениях, стала есть. Ведь передо мной такое редкое лакомство!              Потрясающий вкус. Закрыв глаза, не вытаскивая вилки изо рта, я стала мычать от удовольствия. Мясо кажется таким сочным, хоть и пролежало в банке больше пятнадцати лет! На моей памяти я никогда не пробовала что-то съедобнее тушёнки. Неужели есть что-то вкуснее? Я приподняла веки и томно глянула на Фридриха. Лицо было, не соврать, совершенно невозмутимо, зато глаза выдавали мужчину с потрохами: он часто скашивал их на банку, откуда доносился приятный и непередаваемый словами аромат. Пару раз пошевелил ноздрями, не в силах игнорировать манящий запах. Я хмыкнула, надменно приподняв уголок губ — никто не устоит перед таким соблазном.              — Хочешь? — игриво поинтересовалась я, опуская зубцы в жестянку. Перед тем как ответить, он еще раз пронзил ее жадным взглядом и сглотнул:              — Ja, — перешагнув через гордость, сдавленно изрек Фобос.              Результатом была довольна. Похоже, у меня получается манипулировать людьми. Едко улыбаясь, я извлекла содержимое банки, подставила ладонь, чтобы не капало, и протянула вперед. Через пару секунд приоткрыла рот, сказав банальное: «А-а-а!», дабы поторопить гостя. Он с омерзением стал посматривать то на меня, то на мясо — это всколыхнуло во мне волну негодования. Бери, раз дают, брезгун!              — Доза, — я нахмурила брови, поясняя. — Если бы отдала тебе это, — кивком указала подбородком на консервы, — съел бы все.              Поджав губы, он смерил меня оценивающим взором. Ишь, какой придирчивый. Глядел свысока горделиво, точно павлин. Или индюк… Наверное, теперь похожие выражения не имеют смысла. Пока рассуждала, Фридрих сцапал лакомство, облизнувшись. Лукаво прищурился — еще и хитрый вдобавок.              — Viel besser.– Неотразимая одобрительная улыбка в его исполнении.              Я не могла не рассмеяться: он был похож на довольного кота, вымазавшегося в сметане. Вот это мимика! В жизни бы не подумала, что передо мной немецкий солдат. Надо, что ли, еще его покормить, а то выглядит слишком уж мило. Перед такой мордашкой трудно устоять.       

***

             День вышел не особо выматывающим, но тащить до укрытия сумку с припасами оказалось куда тяжелее, чем раньше. Видимо, давно я не выбиралась на городской рынок, вот и отвыкла. Зато время не было потрачено впустую: в последний раз я приносила с собой столько еды лишь из отчего дома. Как же мне повезло с этим безумным торговцем-коллекционером. Уж не знаю, что за странные вещи он собирает, но то, что попало мне в руки, оказалось весьма необычным кулоном. Брызжа слюной, старик говорил что-то о сердце какого-то измерения и силе, которой оно обладает… Я более чем уверена — все это неправда, но безделушка все же приглянулась мне. Она была прекрасна, несмотря на свою ветхость, и, признаться, чем-то магическим притягивала к себе. Увы, так только казалось. Кулон починить я сумела и, в итоге, получила за проделанную работу приличное вознаграждение. Хм, обычная стекляшка. Давным-давно могла бы выиграть на ярмарке, сбив бутылки.              Страницы, шелестя, летели одна за одной, мягкий желтый свет лампы падал на бумагу, а ветер, подвывая, изредка проникал в комнату через зазоры в старой оконной раме. Ночи в последнее время выдавались холодные, поэтому я плотно укутывалась одеялом, чтобы не замерзнуть и, не дай бог, не заболеть. Честно говоря, эта деревянная рама прогнила и раскололась еще до меня, но починить ее как-то руки не доходили. Тем более я уже привыкла спать практически на свежем воздухе. Очередной порыв ветра заставил меня поёжиться. Его жуткие напевы порой до дрожи пугали, и в этот раз мелодия сопровождалась дверным скрипом. От страха я тихо охнула, заметив в проеме силуэт, который лампа осветить не могла. Когда нечто приблизилось, выдохнула с облегчением: Фобос зачем-то вошел в комнату.              — Почему ты здесь? — вздыхая, утомленно и слегка раздраженно интересуюсь.              Он понимал, что разговоры по большей части бесполезны, поэтому просто указал на окно. Ой, точно. На ночь дверь осталась открытой, и холодный воздух дошел до гостиной. А дала я гостю только имеющееся на данный момент тонкое покрывало.              — Ладно, сейчас захлопну, — я подошла к выходу, выпроваживая Фридриха, — а ты иди спи.              — Nein, das Problem kann auf diese Weise nicht gelöst werden. — Решительно остановил меня, застыв на месте.              — Проблема? Что не так?              — Gib mir einen Hammer und Nägel. — Спасибо, даже без визуального сопровождения я поняла, что это молоток. Ну, логично нужны еще и гвозди. — Bring auch eine Zeitung, einen Pinsel und irgendein Kapazität mit Wasser.              Разобрала только: нужно принести что-то, связанное с водой. Он сложил ладони, показывая книгу. Чтобы убедиться в догадке, указала на кровать, где было брошено мое чтиво. Отрицательно помотал головой, значит, что-то другое.              — Sie sind in deinem Wohnzimmer statt Teppich. — Показывал куда-то в коридор, на пол. Может… да — кивнула — газеты в зале. Я использую их вместо ковра.              Теперь подошел к окну и, сложив пальцы в щепотку, стал плавно вести вверх-вниз. Это проще — малярная кисть. Наверняка, валяется где-нибудь в инструментах в уборной. И последнее: Фобос вытянул руку перед собой, чуть согнув ее в локте, также сделал пару кругообразных движений, будто варит что-то в котле. Ну точно же — кастрюля с водой! Кажется, я знаю, что он задумал.              Фридрих наказал мне мелко-мелко рвать газету, скидывая кусочки в кастрюлю, а, когда закончу, размешать чем-нибудь получившуюся массу. Об этом я уже догадывалась, поэтому сразу прихватила с собой столовую ложку. Любопытно было наблюдать за тем, как работает мужчина: он церемониться не стал и просто оторвал расшатавшиеся куски рамы, чтобы аккуратно приколотить их обратно. Выражение лица при этом было предельно сосредоточенным, Фобос хмурил брови и, мягко придерживая стержень, бил по железной головке, постепенно переходя от одной к другой. Зажав губами несколько гвоздей, он монотонно постукивал молотком, пока я с тихим треском рвала бумагу. Почему-то стало так тепло и уютно… Конечно же, в комнате было по-прежнему холодно, но такое времяпрепровождение показалось мне достаточно милым и отвлекло от мыслей о морозе. Кстати, о нем. Последние четыре дня Фридрих был в одних штанах и бинтах, намотанных поверх торса. Раньше ему не становилось зябко?..              — Bist du fertig? — Вздрогнула, подняв глаза на наклонившегося ко мне Фобоса — слишком сильно задумалась. — Es bleibt nur zu verschmieren.              — Н-нет, — потупив взор, смущенно промямлила. Все потому, что я отвлеклась от даденной мне работы и погрузилась в размышления.              Под чутким руководством надзирателя начала судорожно дорывать газету и помешивать «варево» ложкой. Его внимательный, почти что пожирающий взгляд давал хороший пинок для ускорения, благодаря нему я быстро закончила со смесью и принялась, периодически макая в нее кисть, закрашивать щели в деревянной раме. Мужчина наконец выдохнул с чувством выполненного долга и уже собирался уходить, но в последний момент отвлекся на что-то. Не могла углядеть, конкретно на что, не отрываясь от дела. Фобос присел на кровать и, взяв в руки, стал рассматривать нечто. Вскоре зашелестели страницы — открыл мою книгу, каков наглец! Ладно. Ядовито ухмыляюсь от мысли, что он не поймет там ни слова.              — Ich weiß den Autor, — задумчиво сказал Фридрих, поглаживая обложку, после чего восторженно добавил, — und dieses Buch! Райз… бойники, — с акцентом, — Фридрих Шиллер.              — Хм, получается, ты читал? –безразлично интересуюсь, продолжая красить. «Хотя вышло бы нелепо, если не читал — писатель ведь немецкий»              — Es war einmal. Damals bemerkte ich eine Phrase, sehr relevant im Moment. Bisher gab es keinen Mann, dem ich sie zitieren konnte, weil niemand Schiller gelesen hatte. Aber jetzt… warum nicht?              Я горьковато усмехнулась, так как смогла вычленить из его реплики лишь пару знакомых слов: что-то про момент и Шиллера. Фобос немного помолчал, а затем отчего-то стал читать с выражением:              — «Menschen — Menschen! — на секунду отвлеклась, — falsche, heuchlerische Krokodilbrut!» — начиная понимать, что текст даже на немецком звучит очень знакомо… Может быть? Ну, конечно!              — Я знаю этот отрывок! — меня осенило. Улыбаясь, я резко развернулась к собеседнику, опешившему от столь бурной реакции на произнесенную им цитату. — Он сразу запомнился мне при чтении:«Люди! Люди! Лживые, коварные ехидны!»              — «Ihre Augen sind Wasser! ihre Herzen sind Erz! Küsse auf den Lippen! Schwerter im Busen!»       — «Их слезы — вода! Их сердца — железо! Поцелуй на устах — и кинжал в сердце!»              Я просто не могла поверить. Я смотрела на этого человека с восхищением и не могла поверить, что кого-то, кроме меня, зацепила подобная фраза. Неужели он видит реальную картину мира, осознает, насколько ужасно обстоит положение дел? Разум, принцип мышления… Если так, то теперь я уверена: он особенный. Вижу, он похож на меня — того, кто не принадлежит этой жесткой эпохе, но отчаянно старается влиться в ее поток. Враг, оказывается, все это время был моим ближайшим союзником?              Не отрываясь, мы долго глядели друг на друга. Сложно было понять по лицу, что за чувство он испытывал в тот момент. Впрочем, что испытывала тогда я, описать одним словом тоже не вышло бы. Как-то противоречиво: раньше хотела избавиться от раненого, как от лишнего груза, сейчас же, однако, желала, чтобы тот оставался рядом хоть чуточку дольше. Если бы я попыталась объяснить, почему, оправдание звучало бы глупо и бессмысленно. От этой мысли конфузливо скривилась. Хрупкая девушка вряд ли тянет на революционера, но вместе можно было бы изменить всё!.. А какой из этого толк, когда мы не можем даже поговорить? Прикусила язык и развернулась, молча заканчивая работу. Нет-нет, нельзя забывать: надежда порождает несбыточные мечты, иллюзии. Осталось три дня, и я избавлюсь от всего разом.              Вскоре, сказав что-то напоследок, Фобос удалился, а я спустя какое-то время закончила красить раму. Далее принялась энергично убирать мусор и разносить инструменты/посуду по своим местам. Когда я вернулась в комнату, отряхнула руки и довольно, с гордостью оглядела результат моих… наших трудов. Все-таки общих. Улыбка медленно сползла с лица. После его ухода по помещению больше не гулял сквозняк, но было все так же холодно. Наверное, нужно просто дождаться… пока на окне высохнет паста.       

***

             Пятый день выдался крайне тяжелым. И очень опасным. На этот раз, после затишья, вражеские войска все же вторглись на нашу территорию, шла кровавая бойня. Ранним утром я проснулась, вскочив, от выстрелов. Перед тем как выдвигаться, пришлось выждать какое-то время, чтобы первая, самая сильная волна наступления отлегла. Пока что я как раз таки подготовилась к операции: умылась, восполнила запас энергии и собрала сумку с импровизированным набором полевого врача. Перезаряжая пистолет, я вошла в гостиную и впервые за день увидела Фридриха: он, расслабившись, сидел на диване, однако крайне беспокойно поглядывал в сторону балкона; это не было похоже на страх, его явно волновало что-то другое. Я забрала с подлокотника повязку и оставила на тумбе оружие, которое неоправданно присвоила себе несколько дней назад. Фобос, заметивший это, удивленно посмотрел на меня. Отвечать не стала — думаю, теперь он понимает, что заслужил каплю моего доверия. В конце концов, средство самообороны в случае чего и ему пригодится.              Передвигалась я практически бесшумно, от тени к тени. Как только раненые бойцы отползали в укрытие или прятались за баррикадами, подбегала к ним, начиная лечение. Сделать в своем состоянии они мне ничего не могли, поэтому сначала отмахивались, а после и вовсе переставали сопротивляться. Действительно, зачем отказываться, когда тебя безвозмездно лечит незнакомец? Вот и они не отказывались, делали непричастный вид, мол, «дали бы время, и без тебя выкарабкались». Выкарабкались они. Ага, конечно, аж пять раз! Кто-то попадался без сознания, с такими было проще: перво-наперво подлатать, а дальше уже приводить в чувства нашатырем и сваливать от греха подальше. В перерывах между процедурами врачевания, кстати, ловила себя на мысли, что начинаю волноваться, когда Фридриха нет под боком. Либо я чувствую себя спокойней, более защищенной рядом с ним, либо… Не знаю. Слишком устала, чтобы думать.       Освещаемая лунным сиянием я делала повязку последнему, найденному на поле брани солдату. Ожесточенный бой длился целый день и, в конце концов, возымел эффект: немцы вновь отступили, хоть и перебили большую часть нашего отряда. Странно, однако — пожимаю плечами — стратегии дело мудрёное, явно не мое. Огляделась по сторонам: глубокая ночь старается спрятать под своим покровом горы трупов, но лунный диск упрямо светит с небосклона. Возможно, как и я, не желая мириться с действительностью, он обличает эту ужасную картину перед людьми, злобными и агрессивными, тем не менее видеть ее теперь могу только я. Что ж, пора бы уже возвращаться домой, пока силы двигаться еще есть.              Не помню, как вернулась. Помню только, как упала в кровать и тревожно ворочалась во сне. Что-то не давало мне покоя… Серая картинка поля боя расплывалась, не позволяя рассмотреть происходящее, приглушенно, точно контуженная, я слышала стрекот пулеметов, вокруг раздавались взрывы. В дымке мелькало несколько силуэтов. Я повернула голову чуть правее и, как только пелена спала с глаз, увидела мужчину. Преодолевший баррикады, он возвышался над кучей трупов и целился куда-то перед собой. С тяжелым топотом на него несся солдат в экзоскелете, не вооруженный даже пистолетом. Выстрелы дробовика рикошетили от силовой брони, боец, не замечая их, шел напролом подобно танку. Когда он приблизился вплотную, левой лапищей смог выбить огнестрел из рук врага, а правой схватил немца за голову. Раздались хлюпанье, хруст и надрывный крик. Громила, испещренный алыми пятнами, вытер лицо по завершению дела и отошел: мужчина лежал, бездыханный, проткнутый насквозь заградительным укреплением. Лишь каска, треснув, упала на землю, а пепельные локоны расплелись, едва колышимые морским ветром…              В холодном поту я рывком поднялась и села на кровати. В окно уже пробивались первые лучи восходящего солнца. В этот момент я поняла, что не проверила вчера по приходу Фобоса. Скидывая одеяло, понеслась в гостиную. На диване его не было, он… слава богу, стоял на балконе. Растрепанная и взбудораженная я выдохнула с облегчением, пытаясь успокоиться, и направилась к так напугавшему меня сейчас Фридриху. Через бинты на спине уже проступала кровь, надо бы сменить их.              — Повязка, — тихо произнесла я, заставляя военного вздрогнуть и обернуться. Как только обратил на меня внимание, несколько раз потукала пальцем в свое левое плечо. — Не стоит пока двигаться.              — Ah, später. — Он скривился и махнул рукой. Явно не хочет сейчас этим заниматься.              — Почему так рано проснулся?              Я подошла, встала рядом и, взявшись за перила, обратила взор к слепящему потоку света. Ни разу не встречала рассвет в этом месте. Оказывается, отраженный в стеклах небоскребов он выглядит здесь столь же прекрасно, как и закат — совершенно не то, что я могла видеть из окон своего старого дома. Прищурилась. На коже ощущался холодок — утренние заморозки. И все же они приятнее ночного ледяного ветра.              Собеседник, глядя на меня, долго не отвечал. Он точно не понял, что я сказала. Нарисовала вопросительный знак, покачала головой и, опустив веки, приложила сложенные ладони к виску: «Почему не спишь?»              — Ich weiß nicht. — Пожимая плечами, Фобос облокотился на перила и продолжил любоваться видом. — Beunruhigung erlaubt mir nicht zu schlafen…              — Ясно, — не до конца поняв реплику, отозвалась я. — А что-нибудь произошло в мое отсутствие?              Обращая на себя внимание, попыталась показать различные варианты происшествий, которые могли бы случиться здесь: проникновение, перестрелка?              — Nichts. — Покачал головой. Значит, все было спокойно.              — Это хорошо. Потому что сегодня снова придется отправиться в город, — указываю вперед, прямо на солнце, — надолго. Нужно купить бинтов, — делая воображаемую перевязку, почему-то усмехаюсь, — а то в прошлый раз добрая половина ушла в небытие.              — Ich denke, alles wird gut. — Фридрих использует жест «окей». Стало быть, опять сам обойдется. Ну, конечно, куда уж там великому ему до моей опеки?              Мы долго стояли, наслаждаясь рассветом и абсолютным молчанием. Тишина, однако, была несовершенна. Наверное, раньше ее заполняли пение птиц, жужжание насекомых и шорох изумрудной листвы… А сейчас в ушах звучало лишь одно — унылый плеск волн, доносившихся с моря. Я хотела вернуться внутрь, чтобы уже начать собираться, но в последний момент вкрадчивый голос окликнул меня:              — Вилл? — Удивившись, я притормозила. Впервые слышу, чтобы Фобос называл меня по имени.              — Да? — Оборачиваюсь.              — Was denkst du über diese Welt? — Он вел раскрытую ладонь из одной стороны в другую, будто бы говорил обо всем окружении. — Menschen?              — Люди? — Я уверена, что слышала знакомое слово. Не могу ошибиться. — И мир?..              Вопросительно смотрю на Фридриха, он кивает.              — Ах, пропащее дело. — Отмахнулась. — Если люди не возьмутся за ум в ближайшие пару лет, весь этот мир, — мрачно глядя на яркий солнечный круг, провожу большим пальцем по глотке, — погибнет.              — Wirklich ist alles irreparabel?              — Эх, знать бы, о чем ты меня спрашиваешь. — Снова становится смешно от того, как мы не понимаем друг друга. — Может, это и бесполезно, но мне всегда хотелось поделиться с кем-то этой мыслью… Порой, — вздыхаю — ну вот, уже не подобрать слова, — мне кажется, что человечество тоже подверглось заражению.              — Menschen sind infiziert? — О, господи, он понял меня! Широко раскрыла глаза от шока. — Nonsens!              — Нонсенс, говоришь?! — Я, вдруг закипевшая от ярости, развернулась к нему лицом, начиная активно жестикулировать. — Ты же первый, после родителей, человек на моем веку, кто трезво оценивает ситуацию. И ты ведь сам прекрасно видишь, что творится вокруг! Ну, ты-то должен меня понять! Люди — больше не люди! Они лишь кровожадные твари в людских одеждах! Твари! Одна вспышка, и нет больше никаких светлых чувств. Неужто все человечество способно забыть о милосердии?..              Я сказала, но сама слабо верила в эти слова — стыдливо отвела взор. Еще сомневалась ведь, но отчего-то вспылила, когда Фобос попытался отвергнуть мою точку зрения.              — Ich verstehe dich nicht, — непоколебимо звучало из его уст, — aber ich sehe, wie naiv du bist.              — Наивная? — Я ясно расслышала это слово, заставившее меня в данной ситуации просто взорваться. — Да я!..              — In deinen Augen ist unendliche Güte, — голос, раздающийся в голове эхом подобно року, и ладонь, что дотронулась до моей щеки, заставили в момент стихнуть и завороженно внимать его речам, — und das Feuer der Hoffnung brennt, — легонько постучал указательным пальцем по виску — «огонь? глаза?..» — Egal wie hart du es ausprobieren willst, das Feuer wird nicht ausgehen. Und ich bin nicht wie du, — этим же пальцем теперь он указывает мне в лицо, смотря сверху вниз не презренно, а безразлично. — Ja, ich sehe, wie schlimm diese Welt ist, aber ich denke, es ist… normal.              — Нормально? Ты считаешь все это нормальным? — Почти скуля, я с отчаянием заглянула ему в глаза; оба мы устремили взоры на пустые улицы, где гулял и гудел ветер, словно бы доносил голоса призраков — бойцов, что до сих пор лежали мертвые на дороге. — Зачем ты вообще начал этот разговор?              — Вилл, du bist ein guter Mann, und ich möchte, dass du lebst, — печально, с тревогой глядя вдаль, вздохнул, — aber die Hoffnung kann dich immer noch zerstören. Ich warne nur.              — Спасибо, — едва приподняв уголки губ и положив руку ему на плечо, прошептала я.              Не нужно было долго думать, чтобы понять, от чего он хотел меня предостеречь. От надежды, «огня, вечно горящего в моих глазах», которая красит этот мир в пестрые цвета, но делает его хуже именно для меня… непригодным, чтобы просто в нем «жить».       

***

             Укутанная в плащ я бродила среди толпы по базару в поисках книжной лавки. Месяц уже прошел, как я хочу купить словарик, и опять руки все никак не доходят… Наконец нашла то, что мне нужно! Пришлось, правда, отдать за товар два пакетика порошковой картошки, но эта цена просто ничтожно мала в сравнении с моим желанием прочесть кое-что! Да, кое-что. Месяц назад, как я и думала, Фобос ушел по-английски (хоть он и немец), не дождавшись меня из города. Однако осталась записка. Все это время, с тех пор как он исчез, я не могла прочитать именно ее.              Я взяла в руки небольшую книжку, рассматривая ее ветхий переплет и желтизну старых страниц. Вокруг начал подниматься шум — обыватели по какой-то причине загалдели, все, как один, тыкая пальцами в противоположную от меня сторону. Нахмурившись, обернулась. Огромный, на облезлой стене многоэтажки экран, сложенный из множества плазм, — некоторые из них покосились, были разбиты и висели на искрящих проводах, — загорелся голубоватым оттенком. Такое происходило крайне редко. Телевещание обычно подключают для экстренных новостей. Видимо, кто-то… он делал заявление. На лице играли блики вспышек фотоаппаратов, сзади виднелся вход и арки ратуши, а также несколько людей в черной форме; Фобос, с высоким хвостом, в строгом костюме, стоял за кафедрой, напичканной покосившимися микрофонами, и суровым взглядом окидывал всех собравшихся на главной площади горожан. Внизу экрана пустили строку субтитров, и весь рынок, включая меня, начал с замиранием сердца читать:              «…по моей инициативе командой ученых было проведено экспресс-исследование, в ходе которого стало известно: в составе крови 99,9% населения Германии обнаружен мощный и неизвестный доселе человечеству вирус». — Большинство заахало и начало перешептываться. «Существует мнение, что много лет назад, наряду с растениями и животными, люди тоже подверглись заражению, однако не поняли этого за неимением ярко выраженных симптомов заболевания. Предположительно, сознание более 95% процентов населения мира было постепенно переформировано, а далее стали проявляться характерные признаки недуга: склонность к насилию, каннибализм и т.д. Человечество начало войну за ресурсы не из-за врожденной жестокости, а, по большему счету, из-за болезни. 0,1% населения Германии — это я. И мне удалось иметь дело с иностранкой, входящей в те 5% от общего числа жителей Земли, а также взять на пробу каплю ее крови, поэтому в результате анализов я абсолютно уверен. Планируется отозвать войска от берегов Великобритании и начать разработку вакцины, которой в ближайшее время я планирую поделиться с военными лидерами других стран. Мир станет таким, каким его запомнили лишь единицы. Чего бы мне этого ни стоило. Без каких-либо комментариев»              Лежа в кровати, я держала в руках две открытые книги. В одной из них на последней странице был заложен листок с чернильными строками на немецком языке. За окном поднимался гвалт бунтующего народа, но он не мешал мне с улыбкой читать-переводить оставленное впопыхах перед уходом послание:              «Вчерашний бой был лишь для отведения глаз: мобильная группа нашла меня при помощи маячка еще ночью ранее. После разговора я задумался над твоими словами и вспомнил, как ты порезалась в первый день нашего знакомства. Капля крови, упавшая тогда на мои штаны, возможно, станет им доказательством. По прибытию в родные края я планирую провести исследование, так как имею необходимые для этого полномочия. Если окажешься права, увидишь меня в новостях… А сейчас, в этом письме я не хочу говорить официально, хочу говорить не как канцлер, а как простой солдат, которого ты увидела во мне. За всю жизнь я привык быть безразличным к мелочам и не обращать внимание на то, что происходит за стенами моего кабинета, за пределами поля боя. Я шел войной против других стран, желая при этом своей благополучия и мира. Но я не понимал истинного значения этого слова, пока ты не открыла мне глаза. Благодарю. И забудь, что я говорил раньше. Надежда порождает решимость, а решимость непременно ведет к победе. Будучи ослепленным жестокостью окружения я не мог осознать, что нуждался в надежде и решимости, что мечтал о простом милосердии, которое тоже подарила мне ты…              

Твой Фридрих»