Девонширская косатка

Rira bien, qui rira le dernier

Хорошо смеется тот, кто смеется последним

(Старая французская басня)

Когда-то бриттское государство Думномония, что находится на западе пролива Ла-Манш на клочке земли, который называется полуостровом Корнуолл, ничем не примечательно, кроме, пожалуй, редкой оторванности от современной цивилизации, в том числе и от нынешней Великобритании. Единственное, о чем знает почти каждый англичанин, что место крайне гиблое, и подходит лишь для уединенной старости. Туристы из центральных частей Англии в Думномонию приезжают для отдыха в залив Маунтс, Пензанс. Но они не создают большой толпы, их встречают тут почти радушно, потому что, живя в таком тихом месте, есть крайне мало развлечений, а приняв у себя путешественника, можно не беспокоиться о скуке. Места здесь едва ли не девственные, а самые высокие здания в городках — церкви. Более важный и сравнительно большой город Плимут, расположенный вблизи графства Корнуолл (так современным языком называется Думномония) принадлежит уже к другому графству — Девон. И хотя люди, живущие в Труро и Плимуте, чувствуют себя любимыми друг другу соседями, объединенными общей историей и общей скукой, администрации каждого из этих городов приходится изрядно попотеть, чтобы добиться лидерства в рыбных промыслах и судостроении. Лидирует обычно Корнуолл, потому что благодаря туризму в Пензансе и более ценным породам рыб, это местечко не так дряхлеет и стареет, как классическая Англия, этот великолепный Девоншир. Девоншир — это эдакая квинтэссенция всего того, что во всём мире считают Англией. Мрачное, иногда зловещее болотистое место, во многом прославившееся повестями «Собака Баскервилей» и «Серебряное», с обилием лесов и тумана. В Девоне есть выходы к Кельтскому (Ирландскому) морю, Бристольскому заливу и Ла-Манш, который тут упорно называют по-старому — Английский канал. Но, чтобы не сыпать большим количеством географических премудростей, я могу лишь сказать, что самый настоящий Девоншир — это те самые Дартмур, Эксетер и Плимут. Один из городков, гораздо менее выдающийся, чем его девонские соседи, я назову городком N. Городок этот крайне живописен, ярко-зелёная трава, жадно поглощающая осадки, свойственные приморью, сменяется грудами серых скал, о которые бьется темная изумрудная вода. Над ним обычно сгущаются тучи, и когда проходит английский ливень, то внизу окрестности становятся сплошным комком глинистой грязи. Эта грязь так сильно пристает к подошве, что каждый местный житель мостит к своему дому маленькую тропку и носит исключительно резиновые сапоги. Постройки времен восемнадцатого-девятнадцатого веков увиты плющами и покрыты мхом, если смотреть на город сверху, то эти домики похожи друг на друга, как близнецы. В центре, разумеется, находится площадь (именуемая в честь основателя города Аткинской), которая по размерам не превышает самого маленького закутка Трафальгарской площади в Лондоне. Это весьма жалкое зрелище: тошнотворно выкрашенные не меньше ста раз лавочки, клумбы, похожие из-за дождей на болота, статуя, облюбованная птицами и плесенью. На этой площади стоит мэрия — исторический памятник бывшей палаты лордов. В главном кабинете мэрии сидит Джошуа Стаффорд, владелец самого большого (градообразующего) рыболовного комбината в городке N. Его выбрали на пост мэра год назад, когда прошлый мэр, Дженкин, скончался. С тех пор в городке кое-как удалось понизить квоты на вылов рыбы, и Стаффорд стал почти национальным героем. Местные рыбаки так превознесли его, что не заметили монополии, которую он создал, бесшумно закрыв предприятие своего соперника из-за якобы разорения. Деньги потекли в руки Стаффорда рекой. Но, в сущности, какое нам дело до мелких жуликов? Их полным-полно в любой провинции. Лучше уж рассказать о более приличных людях, которые живут в городке N. В основном это рыбаки и бывшие дворяне, обитающие в разрушающихся особняках. Еще большое количество торговцев, стариков и попов. Молодежи мало, когда они заканчивают школу (а она всего одна в этом городе), то уезжают учиться в вышеупомянутые Плимут или Эксетер. Там много действительно хороших старинных колледжей. Есть ещё пара-тройка отшельников-интеллигентов, приезжающих в свои коттеджи из Лондона и его окрестностей. Чтобы понять насколько скучно течет жизнь в городке N, можно послушать кое-что из разговоров на центральном рынке вблизи площади. Продавщицы здесь торгуют местной бараниной и говядиной, молоком, суповыми наборами. Свежие сплетни отсюда растекаются по городу как патока. — Сегодня приехал младший Стаффорд, — продавщица, стоявшая рядом с болтуньей, хихикнула, — говорят, у него померла жена при родах. Не знаю, правда, что с их ребеночком. Давно уж это было, прошло больше года. Он жил в Кардиффе, жена его валлийка была, наверное. — Боже упаси от таких браков! В некоторых частях Девоншира валлиек до сих пор считали ведьмами за их красоту. В старой Англии люди вообще склонны верить в суеверия и мифы больше, чем в церковь. Так уж исторически сложилось. Причем если спросить об одной и той же примете плимутца и пензансца, то плимутец скажет, что это к счастью, а пензансец — к горю. — Стаффорд младший красив, говорят. Настоящий денди, — вздохнула какая-то молоденькая девчушка, взвешивая апельсины. — И богат не меньше отца, — прибавил мясник. В толпе слушателей каким-то чудом оказался молоденький франт Лэйн Осборн, прихвостень Кимберли О‘Брайан, старой оперной певицы (единственной на весь город N), к тому же с солидными сбережениями. У него всегда был неживой взгляд и напыщенный вид, высокомерные манеры и аристократичная невозмутимость. Наверное, он пришел на рынок, чтобы угодить О‘Брайан в ее изощренных вкусовых пристрастиях. Он брякнул сразу после мясника: — И непроходимо туп. Кто-то из мужчин засмеялся, кто-то начал сыпать колкости в адрес Осборна, но того уже и след простыл. Что-что, а бегать этот парень умел. — Самое странное, что в первый же вечер он будет ужинать у Дервилихи. Так сказал секретарь Стаффорда, который попросил его сегодня подготовить маленькую яхточку. А куда нужна яхточка? — таинственно объявила тетка за прилавком с овощами. В базарной толпе послышались перешептывания и смешки. Но центральный рынок городка N — это только отзвук того, что происходило в порту и на прилегающих к нему рыбных рядах. Тут-то и велись самые горячие споры о политике, поднимались митинги, обсуждалась каждая мелочь, способная затронуть рыбаков, фермеров, моряков и простых сплетников. Их, конечно, ежедневно гоняли. Так как ловля рыбы без лицензии незаконна, а с лицензией — ограничена, то завидев стража порядка, рыбаки сворачивали свою лавочку, пряча выловленное. Однако тут была самая свежая и дешевая рыба в городе. В тот день в порту было непривычно солнечно, оттого все старались натянуть кепки на глаза и прикрыться козырьком из ладоней. Только отнюдь не жарко, август выдался по-сентябрьски прохладным. В этих рядах всегда пахло тухлой селедкой, а люди поскальзывались на чешуе. Тут неистово кричали чайки, но даже их гогот и всплески прибоя не заглушали какофонии, производимой десятком-другим рыбаков. Чуть поодаль от рыночной неразберихи стояла неприметная девушка с чемоданами в руках, длинное платье которой трепыхалось от ветра. Она прошла ближе к рядам, остановившись у ящика с дешевыми ставридкой и сельдью. Возле ящика сидел бедно одетый мужчина. — Я хочу кое-что спросить у вас. Вы знаете женщину, которую зовут Ильза Дервиль? Только спустя пару секунд она поняла, что забыла поздороваться. — А кто ее тут не знает? В курсе, конечно. — Можете что-то сказать о ней? — Я могу лишь показать, где ее дом. Злачное местечко Дервиль-хаус. Вон тот островок из скал, видите? — он ткнул пальцем в лесок, расположенный посреди океана на удалении от порта около километра, — там ее логово. Это все, что я хочу о ней сказать. Если хотите сплетен, то ищите их в другом месте. Девушка с минуту смотрела на глыбу, обросшую деревьями, вокруг которой была только спокойная вода и ни души. Ей показалось странным место, выбранное для строительства особняка. Она подняла свои чемоданы, под весом которых, скособочившись, кое-как прошла до мужика, стоящего около импровизированного прилавка. Тот раскраснелся до того, что стал цветом напоминать свою куртку. Он с жаром рассказывал что-то, и пот стекал с его лба до подбородка. Вокруг него собралось пять-шесть человек. — Дервилиха, проклятая Дервилиха! Эту семью давно надо придушить, сжечь их на костре, сжечь их вместе с их дьявольским домом! — злостно зашипел он, упершись руками в стол. — Это невозможно терпеть! Опустив чемоданы на мощеный тротуар, она неловко спросила: — А что она сделала? — Ах, деточка, что она сделала! — и он начал бесконечно ахать, охать, причитать и проклинать. Женщина, стоявшая рядом, шепнула: — Его жена умерла неделю назад, она была продавщицей на рынке. Ильза купила у нее яблок, а они оказались червивыми. В следующий раз Дервилиха прилюдно пожелала ей гореть в аду, и через два дня женщина померла от неизвестной болезни. — А-а, — кивнула девушка, посмотрела на наручные часы и заторопилась в сторону пирса. Ей история про червивые яблоки показалась забавной. Женщина в черной шляпке и темных очках, цокая туфлями на маленьких каблучках, приспустила вуаль, чтобы разглядеть девушку с чемоданами. Она не спеша направилась в ее сторону, разговаривая по телефону. — Здравствуйте, — небрежно поздоровалась она, засовывая телефон в сумку, — не хотелось бы, чтобы эти интриганы кинулись на меня с самосудом. Она кивнула в сторону рыбных рядов. — Здравствуйте, мисс Дер… — излишне громко начала девушка. — Тсс, — оборвала ее женщина в черном, — я же говорю, мне сейчас публичность ни к чему. Давайте уже уедем, пока моя голова держится на плечах. Женщина ловко управилась с веревками и свечами зажигания, и они отплыли от пирса под возгласы толпы: все знали, чей это катерок. Сам катер был нечто среднее между моторной лодкой и мини-яхтой, с деревянной кормой, рулем и мягкими сидениями из белой кожи. — Вы проделали долгий путь, Кэролайн. (Кэролайн ехала поездом из Кардиффа до Эксетера, а из Эксетера в городок N на одном-единственном автобусе, который ходит раз в два дня). — Дорога была интересной. Окрестности Девоншира — это какая-то сказка. — Это все чепуха, декорация. Люди, рожденные здесь, и не знают о существовании другой природы. Все ими принимается как данность. Они носа из этого города не показывают, — она прикурила себе тонкую дамскую сигарету, и вела катер другой рукой, — Я живу здесь только потому, что дом не должен пустовать. Такая традиция у английских Дервилей. — А Дервиль разве не французская фамилия? — Северо-французская. Но сейчас и традиционно английская. Дело в том, что Дервили до восемнадцатого века были коренной французской династией, но мой далекий предок, маршал, во время войны… бежал в Девоншир вместе с семьей на галерах через Английский канал, защищая таким образом берега канала и мудро обезопасив свою семью. С тех пор все мои родственники имели титул маршалов и маршальш, — не без гордости рассказывала Ильза, — и сейчас на юге Англии и в Уэльсе сотни Дервилей, вполне возможно, что мы друг другу очень дальние родственники. Теперь же у меня чисто английская кровь. А вы Морель, для Англии редкая фамилия. Кэролайн смотрела по сторонам, ее ржаво-рыжие волосы трепал прохладный ветер. Вдалеке виднелся городок N и окружающие его леса из кустарничков и изредка вековых дубов. — У меня уже нет французского акцента, но мои родители французы, а бабушка наполовину валлийка. Я живу с ней в Ньюпорте, а в Кардиффе лишь училась. — Замечательно, — к чему-то сказала Дервиль, когда парковала катер возле причала. Морель застыла на месте, жадно изучая глазами Дервиль-хаус и его окружение. Этот особняк был лучшим образцом монументального классицизма девятнадцатого века: черные колонны с ионическими ордерами, облупившийся белый фасад, причудливая жестяная крыша с участками плавных форм, множество округлых балкончиков. И, разумеется, поражающие воображение размеры: Дервиль-Хаус по скромным подсчетам гувернантки занимал не меньше пары гектаров земли. Перед тяжелыми коваными воротами с табличкой основания поместья (тысяча восемьсот двенадцатый год) находился небольшой парк из можжевельников. Далее по выложенной булыжником дороге можно было пройти в сад, находящийся перед домом, так сказать, лицо поместья. Кэролайн отстала от хозяйки на десятки метров, стоя в нелепом оцепенении от этой завораживающей красоты. Когда она, вновь скосившись на один бок, принялась тащить свои чемоданы, то смогла разглядеть и сад за бесконечным черным забором из прутьев. Мисс Дервиль открыла одну половинку ворот. Сад был произведением искусства. Стриженые тисы высились вверх перед мраморной дорожкой в дом, направо и налево вели две тропки из гравия. Справа была беседка с черной жестяной крышей и большим столом, фонтан с индийской фиолетовой мозаикой, белоснежная скульптура девы в цветах. Слева такой же фонтанчик, пара гранитных лавочек и палисадник из ящиков с черноземом. Все это окружало бесконечное благоухание самых разных цветов: роз разных сортов, лаванды, жимолости, лютиков, бархатцев, кустов смородины и малины. Это было только то, что Морель поймала на первый взгляд. Когда она сидела в этом саду позже, то ей удавалось видеть такие растения, названия которых она не знала. Ильза Дервиль привыкла к восхищенным взглядам, но все же ее губы подрагивали в самодовольной ухмылке, когда гости понимали, что в этом доме сродни не было никаких садовников. И если бы дом достался ее сестре, то этот сад пребывал в запустении. Но Ильза, и только она одна, могла сделать это семейное поместье таким же величавым, как и раньше. Она с особым тщанием выполняла главную традицию Дервилей — поддержание статуса самого красивого особняка городка N и самой громкой фамилии. За стеклом одного из больших решетчатых окон показалось бледное детское лицо, белые волосы и бесцветные глаза делали ребенка похожим на призрака. Лицо пухлыми щеками плотно впечатывалось в стеклышко. Увидев незнакомку во дворе, девочка убежала. — Мисс Дервиль, я не видела садов лучше этого. Вам бы облагородить Аткинскую площадь, чтобы она была хоть чуть-чуть похожа на это место, — и Кэролайн, еще раз мечтательно окинув палисадник взглядом, зашла внутрь особняка. Ее встретил коридорчик из темных дубовых панелей, старинное царапаное зеркало и белые этажерки с цветами. Ильза Дервиль наконец сняла темные очки и шляпу, оказалось, что она не так молода, как казалось Морель. Ей было около тридцати семи-тридцати девяти, у нее был по-гречески прямой нос, плотно сжатые тонкие губы, брови-ниточки и кожа с мелкими морщинками. Ее высокая прическа обнажала еще свежие плечи, пигментированные, но моложавые. Она была одета весьма просто и солидно: черно-серая блуза, юбка французской длины ниже колен. Они прошли через гостиную, которую Кэролайн рассмотреть не удалось. Ее комната находилась рядом с кухней и ванной первого этажа, это помещение всегда было рассчитано на прислугу, поэтому не находилось на этаже спален. Ильза Дервиль за две недели до приезда гувернантки постаралась слегка облагородить комнатку: купила новое постельное белье, стул, книги в шкаф. Комната была отделана бело-голубыми тонами и темной, расшатанной и облезлой мебелью. — У меня будет поручение: ухаживайте вот за этим растением, — Дервилиха отдала ей толстянку в кашпо, —И еще: здесь раньше жила старая кухарка Руби Брукс, Бруксы — гувернеры Дервилей уже много лет. Но я разочарована в них. Их знания слишком поверхностны, и Брукс готовила, в самом деле, лучше, чем преподавала. Я не могла доверить ей обучение своих дочерей, поэтому вы здесь. К тому же, она стара, а ее дети, взрослые Бруксы, уже не знают ничего о семье Дервилей, кроме всяких нелепых слухов, — грозно окончила она рассказ, сердито акцентировав слово «нелепых». — Ваша ванна находится за стеной, следующая от кухни дверь. Располагайтесь, позже я познакомлю вас с дочерями, и вы поможете мне к ужину. Она улыбнулась и захлопнула дверь.